Пиковая дама и Азовский крест

И вот, перечитывая повесть, ровно полвека спустя, (Батюшки! Как быстро!), так, как будто читаю ее впервые, обнаруживаю я в ней столько для себя нового и совершенно непривычного! И такого, что совершенно не вписывалось в государственную идеологию времен моей юности.

Для начала, несчастный Евгенией и Германн (именно так, с двумя «н» в окончании) ничего общего, кроме того, что оба петербуржцы, не имеют. И если Евгений, с очень большой натяжкой, может быть причтен к «деклассированному дворянству» – хотя «деклассированный» в точном понимании, не принадлежащий ни к какому классу… То Германн – то офицер! Оба пушкинских персонажа лишились рассудка, однако, произошло это по диаметрально противоположным причинам.

Евгений, «тронулся разумом» от горя, потеряв любимого человека, унесенного безжалостной стихией, с которой Пушкин, да простят меня почитатели тирана, сравнивает Петра I. Для русского человека любое государство – непреодолимая стихия. Отсюда и безысходная народная мудрость: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся!», «Нынче в славе, завтра в канаве!» От этой стихии невозможно уйти как от смерти!

«Куда бы мой Евгений бедный, свои стопы не направлял, за ним повсюду всадник медный с тяжелым грохотом скакал!»

Это русская драма, и это русский человек…А Германн то – немец!

Как там в опере: «Я имени ее не знаю,.

Его национальную принадлежность, Пушкин подчеркивает в первых абзацах повести, предваряя этим исследование немецкого, точнее протестанстско – европейского стереотипа мышления и поведения.

«– Германн немец: он расчетлив, вот и всё! – заметил Томский. – А если кто для меня непонятен, так это моя бабушка графиня Анна Федотовна». Кстати, вопрос на запоминание, скажем, для телеигры «Что, где, когда?». Как звали Пиковую даму? Думаю, ответят: «Княгиня Голицына», а это фамилия прототипа! (1.) «Пиковую даму», хотя ее как Пушкин и не называет, «старую графиню» в повести именовали Анна Федотовна.

Пушкин дает развернутую биографию и характеристику Германна:

«Германн был сын обрусевшего немца, оставившего ему маленький капитал. Будучи твердо убежден в необходимости упрочить свою независимость, Германн не касался и процентов, жил одним жалованьем, не позволял себе малейшей прихоти. Впрочем, он был скрытен и честолюбив, и товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью.