Легкая поступь бытия. Избранные тексты: проза, поэзия, драматургия

Еще несколько человек звонило: Наташа Михеева, и Дима Розенбаум – школьные друзья; Ирочка Богомолова – подруга с армянских курсов; Стива – Аллочкин племянник; Галина Холодова – театровед и редактор из «Современной драматургии», милая женщина, с которой мы работали над пьесами Сарояна; Завен – двоюродный брат папы Араика, литературный консультант театра «Модерн» и еще несколько человек звонило, и нескольким звонили мы. Имена друзей детей: Исаенко Олечка, Митрошина Надя, Волошина Марина, Калашникова Лена, Гофманы, Беленкины, Расторгуев Саша и т.

 д.

Рождественская сказка. Светлой памяти Мамы и Папы

У нас собирались гости. Едой и приготовлениями занимались женщины. Мужчины передвигали столы, раздвигали их и примеряли стулья к столам, справляясь у хозяйки о количестве гостей и сидячих мест. Дверь из-за входивших с продуктами и выходивших была нараспашку, и сильно дуло морозным воздухом. «Закройте дверь, детей простудите», – время от времени доносился из кухни чей-нибудь заботливый женский голос.

Дядя Гурген резал бастурму и суджук на краешке стола.

Я резала хлеб и вела беседу с дядей. Дядя Гурген мне нравился, а я нравилась ему. Он даже посвятил мне стихотворение «Инчу чес хосум хайерен» («Почему не говоришь ты по-армянски»). Правда, мама подозревала, что на самом деле он втайне думал о той, другой, что была дочерью наших друзей, но она была уже взрослой, и посвящать ей стихи было рискованно. Почти объяснение в любви. Он и так все время объяснялся в любви. Когда покупал мясо, сверкая зубами, говорил продавщице: «Я вас люблю»; так же обращался к молочнице, что приносила нам по утрам бидон молока; и к дворничихе, сын которой попал в больницу по причине схватки с белым медведем.

Он хватил лишку и свалился прямо к нему в бассейн. Такая вот трагикомическая история. Но еще более веселым было объяснение дяди Гургена:

– Я так вхожу в полосу доброго расположения духа и мир мне улыбается.

– Да, Гурген-джан, – сказала мама, она очень сочувствовала своему однокурснику, – уж так тебе все улыбнулось, что приходится прятаться.

Нет, это здорово, что ты у нас, ешь свой любимый черный хлеб и ходишь по любимому белому снегу. В Ереване и то, и другое в дефиците (по сводкам там сейчас было где-то плюс семь-десять), но ты понимаешь, о чем я говорю.

Мы все понимали, что он просто сбежал от возможного ареста к нам. В какой-то статье его обвинили в антисоветских настроениях, и что за этим могло последовать, тогда никому не надо было объяснять.