Ш2

Аннексия протянула тени кружку с прекрасно дымящимся.

– Мать, сбегай за дочуркой. Она умеет писать вроде, да? Писарь ведь нужен тебе, Алекс? – тот скупо кивнул. – Давай, давай, – чавкал Гоблин. – Беги! А грибочки у тебя хороши. Вот что я называю достойными экономическими показателями, а всё от того, что святость в доме, поэл… Хороши-и-и-и!

Пожилая, виновато кивнув, неловко скакнула к выходу, но вдруг, охнув, вынула тряпочку из-за пазухи. Рыжий таракан каплей, словно смола, с латунно-зеленоватого древа окислившейся медной рукоятки десантировался вниз.

Тряпка Аннексии, пропитанная золой, уже драила дверь, худой косяк, потом – замочную скважину. Пожилая сопела. Она всхлипывала, ускоряла надраивания, выпучив глаза, как варёные яйца, с серыми пулями зрачков. Стыд, боль и безысходность кричали в каждом её движении. «Не идеально, не идеально, не идеально!» – кто-то колотил приказ в её сознании. Тень Гоблина бесшумно давилась от смеха. Алекс принялся собирать вещи. Тараканы маршировали по дрожащему ломтю света на полу.

Солнце лизнуло Ш2 розовым. Бараки. Десятка три бетонных и кирпичных коробок, укрытых землёй под козырьки крыш. Кое-где тянулись в человеческий рост стеклопластиковые щупальца переходов от одного строения к другому. Деревянные сортиры-скворечники источали запах говна. Отсутствие скальпа верхнего слоя почвы было надёжно скрыто обильной марлей мартовского снега. Пара кривых теплиц. Казарма. Мастерские в полуразрушенном стиле. В центре Ш2 была то ли площадь, то ли пустырь с единственным дозиметром радиации на чёрной единице столба, который сразу подметил Алекс.

У КПП уже кто-то плёлся, волоча лохматое облако хвороста в санях. Было тихо, тихо, тихо. Как регулярно бывает перед смертью ночи.

Вскоре, семеня, подошла Аннексия, ведя под руку сероглазую девочку-подростка в нелепом цилиндре хлама одежд. Подростка звали Кейт. Аннексия с дочерью недавно прибыли в поселение. Местные сразу заговорили, что в бараке появилось новое лицо: девочка с бабочкой.

Кейт действительно носила с собой нож-бабочку, хотя выходила из барака крайне редко, обычно кружась по уходу за больными и мытьём полов, обретая тем самым законный паёк.

«Красавица!» – поплыла мыслишка у Гоблина. Он вертел в руках новую плеть. Поглаживал её, любовался ею, улыбаясь своим лягушачьим ртом. На свету Гоблин оказался щуплым лысоватым молодым человеком с бледной кожей надменного лица и асимметричными приподнятыми плечами.