Мы и они. Из жизни микробов

Во мне жила уверенность, что в стае непременно пойдут разговоры, осуждающие Зару за ее неправильный выбор, за упущенное счастье быть избранницей такого тактичного, деликатного и талантливого селезня, каким был я. Но и здесь самые горькие разочарования постигли меня, так как ничего подобного не происходило, а, скорее, наоборот, многие перестали обращать на меня внимание, обрекая на пытки непризнания, тогда как те, кто снисходительно заметил мою меланхолию, меня же упрекали во всех глупостях. Эта история становилась все более невыносимой.

Я был охвачен желанием непременно постичь, понять, почему нашим обществом руководит принцип несправедливости, почему наглые и хамоватые имеют почет и уважение, а утонченность чувств, скромность, благородство, бескорыстие остаются без внимания и при определенных обстоятельствах являются предметом непонимания или, что еще хуже, подвергаются осуждению. Это тем более угнетало мое сознание, что в наших сказках и легендах честь и достоинство неизменно оставались в почете, тогда как нахрапистость и беспардонность подвергались осмеянию. В один из летних вечеров я улетел на озеро Дальнее, поднявшись в воздух перед закатом, предварительно совершив три круга над водной гладью, глубоко в душе надеясь, что та, кому я отдаю предпочтение, поняв трагичность создавшегося положения, обратит на меня внимание, бросив вслед свой нежный, призывающий крик. Зара не взглянула на небо, проигнорировав мое отсутствие, в чем я был убежден, так как она давно перестала меня замечать. Теперь все это было в прошлом, и я с усмешкой вспоминаю эту историю и мое ребячество, основанное на ложных предпосылках и аксиомах. По прошествии времени, проведенного на озере Дальнее, мне осталось посмеяться над собой, над своей наивностью, над ложным стыдом, который в те времена был мне присущ, прикрываемый показным благородством и честностью к ближним, ожидая в ответ такого же, подчеркнуто уважительного и справедливого отношения. Теперь это стало воспоминанием о другом Горе. Я ощущал свое преображение, и во мне росло желание действовать, действовать и действовать. Это нетерпение охватило меня до той степени, что я с трудом дождался рассвета, чтобы провести последнее утреннее омовение перед полетом. Совершив несколько кругов над озером, чтобы убедиться, что мои перья без труда справляются с напором встречного ветра, и бросив последнее «прости» своему временному прибежищу, я взял курс к озеру Верхнее.