Мы и они. Из жизни микробов

ь моей личности, порой я сожалел, что природа не наделила меня лидерскими способностями, признаваясь, что в этом случае я мог внести свой скромный вклад в приближение Великого паломничества, встав в ряд с наиболее выдающимися представителями нашего поколения, вписав свое имя в историю не только нашего рода, но и мирового сообщества микробов, которые по достоинству оценят достигнутое, как самое величественное и святое деяние, отчего я глубоко в душе нередко переживал, что обладаю слабыми способностями оратора и того менее – организатора, спрос на которых в момент подготовки к подобным акциям столь неимоверно высок, но, вместе с тем, я и здесь оставался последовательным, понимая и принимая ту божественную мудрость, сообразно которой, помимо избранных, творящих историю, всегда рядом должны быть уполномоченные, понимающие происходящее, проявляющие восхищение, глубоко проникая в суть любого события, поступка и того вклада, который вносится каждым участником, что не менее важно для свершения исторических событий, которые не останутся в памяти поколений без участия тех, кто эти действия наблюдал, осмысливая их в историческом контексте, готовясь к передаче постигнутого будущим поколениям со всеми подробностями, и в силу этого аргумента размышления о моей роли успокаивали меня, нашептывая о божественной миссии, возложенной на меня всезнающим и всепонимающим провидением, присутствие которого я неизменно ощущал в каждом событии, в каждом брошенном слове, где бился пульс очевидно выдающихся событий, и в этом отношении меня никогда не покидало устойчивое ощущение, что деяния Тома окажутся более великими и достойными славы, нежели те, что будут совершены Кеном, хотя доверие наших вождей к Кену, основанное на его чувстве уверенности в себе и веру в общее дело, не могло идти ни в какое сравнение с отношением, служившим признанием заслуг любого другого микроба, включая Тома, несмотря на то, что даже при простом сопоставлении личных достижений и успехов нетрудно было убедиться, что вклад Тома, в дело Великого паломничества, ставший следствием его гениальности, не может быть переоценен, но я допускаю, что могу проявить необъективность, ведомый личными симпатиями, владевшими мной в отношении брата Тома, и я знал, что мои сантименты придают оттенок субъективности любому моему суждению о нем, сохраняя уверенность, что все сделанное им и вклад, который он внес в общее дело, настолько очевидны, что мне, сообразно высказанному прежде обещанию, несложно обратиться к повествованию о