Неведомый

Никто ни о чем ее не просил, но Рунд этого и не требовала.

Горели с десяток свечей – на широком столе, подоконнике и на полу. Тени нервно сновали по бревенчатым стенам, и комната казалась горнилом, в котором ковали страдания и боль.

Кация вылила в глубокий таз исходящую паром воду и взялась за нож. Чистое полотно трещало, расходясь на части.

– Где Бёв и Шим?

– Бёв внизу, успокаивает лошадей. А Шим отправился за травой – трактирщик сказал, что в этом лесу растет ус.

Рунд подошла к кровати и пощупала потный лоб.

Ладонь обожгло лихорадочным жаром, девушка ошалела от боли, и взгляд голубых глаз бессознательно метался из угла в угол. Вряд ли она понимала, что происходит вокруг. Светлые пряди прилипли к мокрому лицу и шее, и в них запутался сульд, повешенный на кожаный шнурок. Слепой бог не торопился спасать ее душу.

– Дураки оба. Откуда в Митриме взяться усу? – Рунд достала из кармана мятый красный комок и, зажав пальцами нос, затолкала его в рот девушки. Ум и Шим – эти вещи никогда не пересекались.

 – Как зовут?

Женщина не сразу поняла, что Рунд обращается к ней, а после уставилась глазищами и пробормотала что-то себе под нос.

– Громче!

– Меня? Тея.

– Ее, тупица. Как зовут твою дочь?

Губы трактирщицы задрожали.

– Леда.

– Эй. – Рунд повернулась к яграту и показала на изголовье кровати. – Встань здесь и шепчи свои бестолковые заветы. Живее!

Яграт вздрогнул и еще сильнее вжался в бревенчатые стены своим щуплым телом.

– Они староверцы. Птичьи поклонники.

Я не буду призывать сюда своего господина.

– Да чтоб тебе провалиться на этом самом месте! – Рунд коснулась шеи Леды, потом достала нож и наставила его на мольца. – Или подойдешь сам – или приволоку за шкирку. Ты видишь на ее груди сульд? Тогда встань здесь и бормочи все, что полагается. К утру девка испустит дух, но я попытаюсь спасти ребенка.

Услышав ее слова, женщина разразилась громким плачем и еще крепче вцепилась в тело своей дочери. Рунд мотнула головой, и Кация, подхватив под мышки трактирщицу, поволокла ее прочь.

По пути Тея вырывалась и награждала тацианку ударами, а напоследок даже укусила за руку.

– Пусти! Пусти меня к дочери!

С трудом вытолкав женщину в темный коридор, Кация захлопнула дверь и подперла высоким табуретом. Яграт, не отводя взгляда от ножа, пробрался к кровати и вцепился в свою татру, как будто боялся, что ее с него стащат. Зажмурившись, он начал что-то напевать, и Леда на время вынырнула из забытья.