Предметы старого быта. Рассказы

1980, 2017

***

На небе луна, как лаваш на столе,

Бела, и кругла, и добра.

Смеются и плачут на этой земле

И долго поют во дворах.

Здесь песни бездонны, здесь вздохи легки,

Здесь сердце любовью больно.

В жаровнях огонь золотит шашлыки,

И бродит в подвалах вино.

И кажется мне, что сойдя со двора,

Один и никем не любим,

Нико Пиросмани бродил до утра

По улочкам старым твоим.

    1980

А моря нет

…Я выброшен на берег твой.

    О. Мандельштам

Максим лежал, как большая раковина на берегу моря, на краю, у воды.

Он видел только небо и волны, а когда они отступали – ту линию, где кончаются облака и переходят в море; и волны облаков, и пена моря проходили в него вибрирующим в груди эхом. И он отдавал это – обратно, как песок отдавал тепло солнца.

Ему трудно было встать, чтобы посмотреть вслед женщине, прошедшей мимо него в знойном мареве, но он знал, что ее мерно покачивающиеся бедра струятся кругло, перетекая в смуглые ноги в золотистых сандалиях, и волосы ее шуршат, как облака, и летят, как волны.

Она прошла, словно несла на голове сосуд с драгоценным вином, которому «настанет свой черед», и была сама похожа на амфору: женщина-амфора с сердоликами на груди, с тонкими золотыми запястьями на руках, одетая только в море и солнце, в звон браслетов и шум прибоя, в темную солнечную сетку волос.

Ее звали Зоя, что значит – жизнь.

…Ему говорили в детстве, что если приложить раковину к уху, услышишь шум моря. Где-то в глубине ее изгибов скрыта тайна отзыва.

Это шумит тот прибой, что слышали гребцы папирусных лодок – четыре тысячи лет назад.

Максим приласкал рукой мокрую лапку волны, скользнувшую по песку возле него.

– Нефер-эт, – шепнул он.– Прекрасная Пришла.

***

На книжном шкафу в кабинете отца стояла гипсовая головка – копия амарнской скульптуры. Отец называл ее Нефертити. Позже Максим прочел в одной книжке про пирамиды, что это была вовсе не она – Нефер-эт, Прекрасная Пришла, называемая греками Нефертити, – а совсем другая женщина, имени которой не знает никто.

Может быть, скульптор любил ее. Впрочем, какое это теперь имеет значение?

Лицо египтянки было не просто прекрасным. Оно было свободным. Осуществленным. Такое запоминается навсегда.

Теперь это лицо вошло в него, выплыло из тумана детской полупамяти, где существовало вместо няниных сказок, «бури мглою», тайны книжного шкафа или домового под веником. Даже гипсовое, лицо светилось, как оникс. Теперь же оно было живым.