Веревочка. Лагерные хроники

Он раззадоривал попутчиков:

– Ну что, молодёжь, кто рискнёт? До конторы. 300 метров. Пачка чая. Ну!?

Глядя на то, как он хромает на ногу с дугообразной голенью, у кого-нибудь появлялась охота легко выиграть.

Николай побеждал всегда.

Проигравшие никак не могли ни осознать и принять свой проигрыш. В ответ Коля загадочно улыбался и повторял:

– Спортом, спортом надо заниматься, мужики. И курить надо бросать.

И снова, назавтра кто-то попадался, и проигрывал пачку чая.

Коля досиживал свой четвертак.

Он уже сидел больше, чем я прожил.

Но никогда и никто не видел его угрюмым или расстроенным.

В свои, под пятьдесят, он был невысок, худощав и необычайно свеж.

– Спорт и доброе отношение к людям – залог душевного и физического здоровья – часто любил повторять Николай Гаврилович.

Работал он шнырём (дневальным) в конторе лесозавода.

Подружились мы не сразу, но крепко и надолго.

И хотя он не приветствовал мою дружбу с блатными, разговоров на эту тему у нас не было, да и быть не могло.

В лагере каждый крутится, как хочет и как умеет, не выходя за рамки приличия, за которыми легко можно получить по голове.

У уважающих себя людей, (и на воле тоже), не принято лезть к собеседнику в душу и задавать лишние вопросы. Захочет человек – расскажет сам.

И однажды Коля рассказал мне свою невероятную, но обычную для нашей страны историю.

– На фронт я пошёл добровольцем из педагогического института. Сразу попал в артиллерийское училище, и командиром батареи провоевал месяцев пять, когда меня перевели в полковую разведку.

Закончил войну под Прагой в госпитале, а домой попал аж в начале сорок седьмого. Меня, капитана, инвалида, до увольнения из армии определили в районный военкомат.

В то голодное время жилось нам лучше других, за счёт моей работы.

Многие умирали от голода. Ходили слухи о людоедах.

Чёрт меня дёрнул влюбиться в жену сослуживца, майора. Даже не так. Это она меня к себе затащила.

Жили мы у моих родных уже больше месяца, когда МГБ за мной приехало в пять утра.

Оказывается, её муж написал заявление о том, что я выражал недовольство политикой правительства, (что было правдой), и грозился убить Сталина, чего не было и быть не могло. Но мне быстро сварганили дело и влепили двадцать пять лет, которые тогда стали давать всем подряд, вместо расстрела. На суде я сказал этому гаду, что сбегу и застрелю его. С этими мыслями и ушёл на этапы.