«Прииде окоянный сотона», или ОКО за ОКО. Роман

– Что «ох»? – вскинулся Лева. Не от того, что Фенина опаска его обидела. Просто он учуял, что и как надо сказать. Такое чутье у него уже давно выработалось. Лишь бы первые слова – в масть, а дальше подстегивал себя, да так, что до надрыва, даже сам верить начинал.

– Что «ох»? Вы думаете, там все урки? А на воле ангелочки?.. Думаете, честных человеков уголовка не заметает?

Нина страдальчески скривилась. Феня замахала руками:

– Оно так, Лева, так. От сумы да от тюрьмы…

– Если из зоны, так ему перо в душу, да? – не унимался Лева.

 – А если человека по чистой жизни тоска заела? А ему кукиш! – Он представил огромный кукиш перед своим носом и показался сам себе истомившимся по чистой жизни.

Лева смолк и опустил голову.

– Родителей-то давно потерял? – спросила Феня.

– Подкидыш я, – соврал он. – Детдомовский.

– Ах ты, боженьки! – воскликнула она жалостливо. – И куда же ты теперь?

– Куда пароход привезет.

– А есть ли кто знакомый в Ярославле?

– Нету.

– Ежели притулиться негде, у нас квартируй.

Мы с Нинусей вдвоем живем. Домок – не хоромы, а в чулане кровать поместится.

Так нежданно-негаданно прибился Лева к храмовому граду Ярославлю.

Домишко у племянницы с теткой был ветхий и скособочившийся, но внутри ухоженный, как старичок перед сознательной кончиной. Был при доме и огородик, выходивший плетневым тыном к речке Которосли.

Кровати лишней не нашлось. Но Лева обнаружил в сарайке не шибко затрухлявленные доски и, обученный в зоне плотницкому ремеслу, сколотил топчан.

Бабоньки уделили ему из своего гардероба матрас и байковое одеяло, нашлась и наволочка, которую он набил пахучим сеном из одинокой копешки на берегу Которосли. И спал первую ночь на новом месте сном праведника.

Утром обе ушли на работу, не разбудив его. Он проснулся, полежал, впитывая тишину и покой. Затем вышел в маленькую горницу, где стояли впритык торцами две железные кровати с шишечками, Нины и Фени. На столе лежала записка: «Лева, картоха в печке, хлеб и огурцы в сенях.

Ешь».

«Ну, и раззявы! – обозвал он их мысленно. – Оставили в доме чужого беспаспортного мужика, собирай в узел манатки и рви когти».

Собирать, конечно, особо нечего, но все равно: романовский нестарый полушубок, обручальное колечко в коробочке на комоде. Чье, интересно, Фенино или Нинки?.. Мужика, судя по всему, в доме давно нет.

Лева вышел во двор. Под ветхим навесом валялись осиновые чурбаки. Топор торчал в колоде.