Тень Мануила

В Кареджи я большую часть времени был предоставлен сам себе и, согласно гуманистическим идеалам Возрождения, вел прекрасную жизнь: у меня было свободное время, душевный покой, изобилие книг, удобное место для чтения… Вот только поговорить здесь, кроме призраков Марсилио Фичино и Сандро Боттичелли да еще нескольких хотя и живых, но довольно мрачных людей, было совершенно не с кем.

Куратором виллы и по совместительству человеком, искавшим деньги на ее порядком затянувшуюся реставрацию, был Виченце Бали, начинающий седеть высокий и застегнутый на все пуговицы итальянец, считавший восстановление виллы делом всей своей жизни и оттого ни под каким предлогом не желавший ее покидать.

Из всех ныне живущих людей о вилле Кареджи больше Виченце Бали вряд ли кто-то знал. Он мог рассказать буквально все о каждой имеющейся здесь комнате, о каждом чердаке и подвале, о каждой потайной двери, даже о любой трещине в стене или неровности пола. Он мог часами говорить об архитектурных особенностях позднероманского стиля, но излюбленной его темой была сама платоновская академия, которую он горячо и искренне хотел возродить сразу после того, как закончится реставрация виллы.

Кажется, он даже защитил (или, возможно, только собирался защитить) диссертацию о неоплатонизме, но, отчего-то не найдя себя в научном мире, решил посвятить свою жизнь служению одной из первых платоновских академий как месту.

Виченце обнаруживал некоторое сходство с Сандро Боттичелли, если верить автопортрету художника, оставленному им на «Поклонении волхвов».

Копия этой картины висела на вилле, и мне часто приходила в голову мысль об их возможном дальнем родстве, а временами – о неприкаянной душе великого художника, вновь обретшей плоть в наши дни. Как бы там ни было, но Виченце обладал такими же пухлыми губами и густой вьющейся шевелюрой, хотя больше всего наталкивал на размышления об их сходстве холодный надменный взгляд, каким, судя по картине, мог смерить собеседника Боттичелли.

С синьором Бали у нас несколько раз случались интересные диалоги, но ближе к концу разговора его всегда заносило на тему, как он сам это называл, «нового возрождения». Притом хотел он возродить не внешний облик античности, а сами по себе языческие культы. Он подолгу рассуждал о том, как прекрасно было бы построить на Капитолийском холме новый действующий храм Юпитера, а в Пантеоне проводить службы всем римским богам.