Дом толерантности (сборник)

На пороге квартиры он остановился. Вспомнил про старика. Тот наверняка не знает о том, что парк окончательно приговорен к вырубке. Стоит ли при его-то горе говорить ему об очередной беде. Но завтра это сделают другие, и неизвестно, в какой форме… Чтобы не усугублять положение расстроенного старика, Николай Степанович решил зайти к нему и поведать все как на духу.

– Маша, иди отдыхай, – попросил он дочь. – Скажи маме, я у Ивана Никодимыча задержусь ненадолго. Не захворал ли он ненароком?…

– Ладно. Иду.

Папа, а хорошо, что ты попросил Анзора не трогать бабушкину рябину. Он ее побоится срубить, вот увидишь…

– Ты его арбузом назвала. Почему?

– Торгаши потому что… У него все друзья арбузами торгуют. А строит из себя великого бизнесмена.

– Обидела человека.

– Его не обидишь… Все, пап, я пошла.

Дверь соседа оказалась не запертой на замок. Николай Степанович прежде чем нажать на звонок, постучал по дереву, а дверь и поехала внутрь… Он зашел, извинился, спросил негромким голосом:

– Жив ли, Иван Никодимыч?

В ответ – подозрительная тишина.

Воздух в прихожей стоял спертый, чужой. Он осторожно заглянул в зал, в большую комнату, откуда тянуло запахом дешевого одеколона, клея и политуры. На полу у входа валялся разбитый стул с отлетевшей в сторону ножкой. На расстеленной по полу газете стояла банка столярного клея. Старик, видимо, собирался отремонтировать, склеить сломанную мебель.

– Иван Никодимыч, отзовись. Ты где?

– Здесь я, лежу на диване, – послышался больной голос старика.

 – Зажги свет, выключатель за дверью.

Николай Степанович нащупал кнопку, нажал ее и в освещенной просторной комнате увидел соседа, скрывающегося под одеялом.

– Ты вроде как ремонт затеял, – сказал он сходу, одобрительно щелкая языком, и показывая рукой на разломанный стул.

– Да сел тут на него и упал, подвела рухлядь, – отозвался старик.

Голос у него изменился, натужно хрипел. На лице заметно прорисовались грубые черты, глубокие глаза.

Подсев на край дивана, Николай Степанович поправил одеяло и посмотрел на старика, который после убийства собаки резко сдал, лежал с совершенно помертвевшим лицом.

Из хрипящего рта отвратительно пахло перегаром. У изголовья стояла фигурная подставка для цветов, но на ней громоздилась не ваза, а бутылка из-под самогона. Стоял уже пустой граненый стакан. Закуска отсутствовала.

– Зря один пьешь, – пристыдил больного Николай Степанович, охваченный нервным переживанием.