Опасная связь

Во многих отношениях Лондон изменился так же сильно, как и он сам. Все же чувства, наполнявшие Ландена, оставались неизменными: сожаление, безнадежность и сознание вины. Они всегда его преследовали.

Он никогда не хотел получить титул, что делало происходившее еще более расстраивающим, поскольку люди предполагали, что он так страстно жаждал стать герцогом, что организовал гибель брата. В присутствии Ландена никогда не произносили слова «убийство», но он отлично знал сплетни и шепотки, обвинявшие его в гнусном деянии.

К тому же каждый сплетник давал волю воображению, и вся история приобретала все более зловещий оттенок. Ничто не набирает силы быстрее, чем пикантный секрет, рассказанный в комнате, полной любопытных глупцов.

День смерти брата стал худшим в его жизни. Как смеет Лондон предполагать, что он обрадовался боли, хотя, по правде говоря, его безутешность стала результатом гибельной недальновидности.

Ланден сунул руку в карман и коснулся мешочка с часами брата.

«Будь у меня силы повернуть время вспять…»

Фонарщик бросил любопытный взгляд в сторону Ландена, ведущего Хейдиза по Оксфорд-стрит. Ланден резко кивнул в ответ. Он надеялся, что дом его детства покажется ему знакомым, и все же, по мере приближения, его все больше сковывала неловкость. Ему казалось верным решением прийти сюда в день, уже омраченный сожалением. Но он не был готов к волне эмоций, ударившей в грудь при виде трехэтажного особняка чуть дальше по улице.

Света в окнах не было. Улица была так же тиха и темна, как в его памяти, и только сердце колотилось, напоминая, что это не сон. Нет, та ночь высечена в его воспоминаниях, как надпись на надгробье брата, глубокая и вечная.

В последний раз посмотрев на дом, чтобы впитать каждую деталь, Ланден послал Хейдиза в галоп и помчался по ближайшему переулку.

Ланден вернулся в свои комнаты на Кливленд-Роу почти час спустя. Прежде чем бесшумно войти в дом, он обиходил жеребца и немного собрался с мыслями.

Он очень устал и, оказавшись в своей комнате, принялся раздеваться, словно слой за слоем сбрасывал накопившиеся ощущения этого дня. Оставшись в одном белье, он растянулся на матраце, положил голову на подушку, растер лицо ладонями и закрыл глаза, совершенно истощенный.

Образ Амелии, ее длинных ног, затянутых в тугие лосины из оленьей кожи, горел в мозгу, словно дразня его тело. Он громко застонал.