Четыре угла

Они безмолвно смотрели друг на друга несколько секунд, пока:

– Привееет, – певуче протянул голос рядом. Воронцов, разорвав гляделки, переключил с трудом внимание на озорную блондинку, переминающуюся с ноги на ногу с хищной улыбкой. – Я Кристина, – впихнула свою руку в ладонь Воронцова.

Глава 4.

Наши дни

– Ты пересолила пюре. Его невозможно есть, – недовольно пробурчала в трубку Татьяна Борисовна, мама Полины.

Не прошло и десяти минут, как девушка отъехала от клинической больницы. Им с матерью хватило пяти минут свидания, чтобы у Полины возникло малодушное желание того, чтобы родительницу продержали в отделении как можно дольше.

Пихнув матери пакеты с наготовленной едой под сквернословный поток недовольства и проклятий всей системе здравоохранения, девушка молча покинула стационар, доселе поинтересовавшись лишь днем выписки родительницы.

– Выброси, – ровным тоном посоветовала Полина, зажав телефон между ухом и плечом.

Двумя руками потянулась к заклинившей рукоятке, чтобы приоткрыть окно.

Деструктивная реакция родом из детства каждый раз срабатывала как инстинкт. И пусть сейчас Полине справляться с ней стало гораздо легче, но укоренившиеся на подкорке защитные функции включались по умолчанию.

– А что я, по-твоему, буду есть? – возмутилась родительница. – Ты хоть представляешь себе, чем здесь кормят? Даже зеки питаются лучше, – умозаключила Татьяна Борисовна.

– Откуда ты знаешь, как питаются зеки? – Полина проскрипела заржавевшим механизмом, и стекло с недовольством начало опускаться.

– Не передергивай, Полина, – осадила дочь женщина. – С тобой стало невыносимо разговаривать, – вспыхнула на том проводе Татьяна Борисовна.

– Стало невыносимо тогда, когда я начала отвечать тебе в принципе? Понимаю, что, когда я безропотно молчала, тебе было удобнее, – Полина потянула глубоко носом воздух, залетевший в салон.

– Полина! – воскликнула женщина, оскорбившись. – Ты всё больше и больше становишься похожей на своего непутевого отца, – брюзжала родительница.

К слову, в кардинальном изменении поведения дочери женщина обвиняла двух мужчин – отца Полины и человека, о котором в их семье упоминать запрещалось под роспись.

– Может, потому что мы с ним родственники? – заводилась Полина.

– Грубиянка, – проворчала женщина и бросила трубку.