Френдзона

Господи!

Я слышу, как рядом ржет Богдан, вижу посмеивающегося в кулак папу, изумленную тетю Агату и сердитого Леона, но больше всего меня пугает взгляд Сары, которым она сверлит меня, будто во всем этом происходящем безобразии виновата я.

– Или, как вариант, сделаешь ей сиськи, а то она весь вечер на Юлькины с жадностью смотрит, – следом подхватывает Павел, и два брата пожимают друг другу руки, мол, «дай пять, бро, шутка удалась».

Если до этого я считала, что вечер безвозвратно испорчен, то глубоко ошибалась.

Его апогей случился сейчас, когда в зоне моего декольте после слов близнеца пасутся, кажется, все глаза этого стола. Но самый обжигающий взгляд, который я успеваю поймать, принадлежит моему другу детства. Он тоже смотрит на мою грудь, а потом переводит внимание на веселящихся младших братьев.

– Ну-ка рты закрыли! Оба! – рявкает дядя Леон так, что мурашки, возникшие от взгляда Стёпы, вмиг разбегаются, расталкивая друг друга. – Иначе вылетите из-за стола!

– Да мы прикалываемся, па! Она все равно не понимает! – ржет один из близнецов, намекая на Сару.

А она действительно не понимает и поочередно переводит внимание на каждого, с немым вопросом: «Что здесь происходит?»

Должно быть, это очень сложно – чувствовать себя глухонемой среди галдящей толпы. Я сочувствую ей. Искренне.

Агата отвешивает подзатыльник рядом сидящему с ней близнецу:

– Засранец!

– Да за что?! – возмущается, кажется, Миша, почесывая затылок. – Это он сказал, а не я, – кивает на брата.

– Передай тогда ему, – Агата подбородком указывает на второго близнеца и отвешивает еще один подзатыльник.

– Держи, просили передать! – Миша хлопает брата по лбу, и оба начинают дурковать за столом, шутливо раздавая друг другу лещей.

Богдан ржет. Он мало говорит, зато много смеется.

Дядя Леон обречённо качает головой, глядя на младших детей. Тетя Агата выглядит так, будто узнала, что снова беременна. Моя мама улыбается, но не искренне, потому что, я уверена, у себя в голове она, как психотерапевт, каждому сидящему за столом уже давно выставила неутешительные диагнозы.

Мой папа тоже улыбается, но искренне и ободряюще, всему этому творящемуся балагану. У Софии застыло на лице выражение, как у Агаты, и только единственного человека за столом всё забавляет – это Степану. Откинувшись на спинку стула, он лукаво почесывает правую бровь и поглядывает на веселящихся близнецов.

Мне это непонятно.