Покаяние. Великая революция: палачи, жертвы, наследники

Говорили

И про политику и про литературу…

Про то, как каждая из них жизнь понимает,

Причём своё не пряча естество…

Пожалуй, самой нервной, дали первой

Сказать, и Революция пошла

В разнос, как и всегда: я мир разрушу

До основания! И символ мой – звезда!

В ответ ей Демократия: а как же

Права людей и общества права?

Тут Диктатура влезла: От свободы —

Все беды. Быть свободной? Никогда!

И лишь Реформа скромно промолчала.

Подумала при этом: ну и дуры!

Она ж хитрее всех.

Хотя бы демократкой притворилась…

Дала свободы всем, но лишь чуть —чуть,

Потом бы осудила Диктатуру,

И с Революцией пошла на компромисс —

Рабочий класс, ведь это всё же сила…

В конце – концов в большой игре

Тот победитель —

Кто до конца умеет флиртовать,

Кто предавать умеет, и, простите,

И продаваться по своей цене…

…Что ж получается? Как не крути, всё худо!

Как из таких невесту выбирать?

Подумал Век и загрустил: Не промахнуться бы!

Ведь вся ответственность за них теперь на мне…

У памяти свой трибунал

Какое ты теперь имеешь право

Судить о том, что было, но прошло?

Делить людей на правых и неправых,

На тех, кто совершал добро и зло?

Их нет давно – ни красных и ни белых…

Зачем тебе их судьбы ворошить?

До прошлого тебе какое дело,

Оно ведь не мешает тебе жить?

Мне совесть задаёт вопросы эти,

А память моя словно трибунал…

Мне, правда, хорошо на этом свете,

Пока я полной правды не узнал.

А если вдруг узнаю, что с ней будет

С бессовестною совестью моей?

И что тогда о ней мне скажут люди,

На склоне моих столь хороших дней?

А может, впрямь, я не имею права?

Но совесть почему-то вдруг молчит…

А вдруг сама от прошлого устала?

А вдруг донос на прошлое строчит?..

Двадцатый век

Казалось это было лишь вчера…

Мазурки темп сменяли звуки вальса

И в вальсе том кружились юнкера

И весело смеялись их подруги

И от любви кружилась голова,

А может быть, вино в том виновато?

И в этот миг вступал в свои права

Век новый, век кровавый, век двадцатый…

Но ничего никто ещё не знал

И ничего никто ещё не ведал

И продолжал шуметь весёлый бал,

Встречая век, несущий смерть и беды…

На площади Сенатской

На площади Сенатской

Кружится белый снег…

Век прошлый девятнадцатый

Сменил двадцатый век…

И пляшет вьюга первая

Над городом Петра.