Раб человеческий. Роман

В поезде пухлорукая россиянка, обмахиваясь расписным веером, жаловалась проводнице:

– Жарко! Убавьте отопление!

Проводница – казашка усмехнулась:

– Потерпите: утром в Астану приедем, там прохладнее будет – минус 32!

В Астане добежал в своем куске дерматина под цвет лица до автобуса на Алматы. Девятнадцать часов с прижатыми к животу коленями, задрав голову, пытался вникнуть в детектив на DVD и перестать сходить с ума от никотинового голода. Дивно радушные казахи, окружившие креслами со всех сторон, звали в гости.

Но я пересилил себя, не поддался.

Сел в такси. И спустя четыре часа увидел родные горы.

Глава 8. Дома. Есть кто живой?

Думал: задохнусь на глазах таксиста, когда ехал по слякотным улочкам города, где никогда не бывает зимы. Думал: как скажу ему заветные два слова «Чайковского девятнадцать» и как увижу синие ворота, которые виделись в болючих снах.

И ступлю на лысый асфальт, и выпрыгнет сердце, когда нажму на белую кнопку, которую когда – то сам привинчивал к воротам, и услышу шаги, а потом певучее: кто там?

Почти сбылось.

Только Инга Петровна постарела.

Мишка вытащил откуда-то мою тужурку, зеленые тапки для улицы и обалденную, на все случаи жизни, куртку. От всего этого веяло той прощальной осенью, где был тот Степа, который уехал навсегда. Куртку эту, как символ той, старой жизни, два месяца назад наказал сжечь, выкинуть, отдать, распотрошить – я уезжал навсегда.

А они сохранили.

Это был родной дом.

Дом был она пять комнат, отстроенный полковником – дедом Лины и Мишки в хорошие для семьи советские времена.

Теперь содержание его гигантского тела непосильно. Дом безжалостно сжирал тепло. Да так скоро, что до ног оно уже не доходило – висело где-то под потолком.

Вялыми шагами мерила комнаты Инга Петровна, тусклая, уставшая от старой его махины, вечно сырых стен, ледяного пола и враждебных комнат. Здесь однажды стоял гроб с ее дочерью, не успевшей стать матерью во второй раз.

Вещи Лины – половина ее комнаты.

Бывшая теща попросила:

– Степ, переберешь? Я не могу. Немножко Линочкиного оставь, а остальное…

И давай всхлипывать. Глаза на мокром месте.

Дом готовили к продаже, а покупателей за такую цену не было. Инга Петровна уезжала к сестре в другой город, и ей должно было хватить на однушку.

А мне приготовили новый статус. Я становился гражданином мира. Или просто: бомжом.

Вещи как попрятались по коробкам и ящикам, спасаясь от ее тяжелого мутного взгляда.