Житие борзого. Повести и рассказы

Вдруг что-то дрогнуло в нём, казалось, что он впервые что-то понял. Жалость к дочери мелькнула было в его сумрачном взоре, но, смутившись, он тут же отвернулся, нервно сглотнул и, покачивая головой, горько ухмыльнулся:

– Ду-у-ра, какая же ты всё-таки дура. Дров мне подколоть надо.

Сразу просветлев лицом, Анюта на подгибающихся, слабых ещё ногах бросилась вглубь сарая за топором. Не поднимая счастливых глаз, боясь всё испортить своей рвущейся наружу радостью, чуть дрожащей рукой она протянула его отцу. Взяв топор, тот метнул испытывающий взгляд на неё, но наткнулся на опущенный лоб и свесившуюся жиденькую чёлку.

Если бы Анюта в этот миг посмотрела на него, то увидела необычно мягкий и несколько удивлённый взгляд, которым смотрел сейчас отец. Но она не смела поднять на него глаза. Проверив пальцем наточку, он, повернувшись, пошёл было прочь, но, обернувшись, опять остановился.

– Ты б его на улице, что ли, привязала, а то в сарай не зайти, да и вообще… – не закончив фразу, он тяжело, с каким-то всхлипом, вздохнул и пошёл прочь.

Анюта опрометью кинулась искать верёвку, но не в силах совладать со своими чувствами, закружилась в неистовом вальсе по пыльному сараю показавшемуся ей сейчас самым прекрасным местом на земле. Душа её пела, мир был прекрасен, она была счастлива. Сорвавшись было на самое дно отчаянья, её душа вдруг лёгкой птицей взметнулась в самую высь и парила на недосягаемой высоте.

Она не только спасла Беленького от самого страшного, что с ним могло случиться, но и теперь, как ей казалось, начнётся совсем другая, счастливая жизнь.

Она каким-то образом почувствовала, что отец больше не опасен для собаки и больше не тронет его никогда. Эта уверенность, а также сознание того, что именно она каким-то образом это сделала, наполняла Анюту гордостью и счастьем.

Поспешно роясь в тёмных, пыльных углах сарая в поисках верёвки, она предвкушала радость Беленького от прогулки. Приятно было сознавать, что эту радость доставит собаке именно она и, может быть, из чувства благодарности, Беленький станет, наконец, более ласковым.

Ведь должен же он, наконец, понять сколько она для него делает, это было бы справедливо.

Найдя, наконец, в самом дальнем углу длинную верёвку, она привязала один конец к железной скобе, вбитой в стену, а другой продела в колечко ошейника и крепко затянула.

– Пойдём, Беленький, пойдём гулять, – чмокнув его в лоб, она тихонько потянула верёвку.

Коротай даже не поднял головы.