Во имя Твое

Раскрыв рты, они слушали рассказы отцов и соседей о войне, которая совсем никуда, казалось не ушла и жила в этих жутковатых человеческих обрубках, катящих по вагонам электричек, в чёрных платьях совсем молодых женщин, чьи лица словно кто-то вдруг внезапно погасил изнутри, нажав кнопку неведомого выключателя. Война жила и в других женщинах. Тех, кто отчаянно безумствовал, вопреки всем правилам, как будто пытаясь утопить такое же точно горе и одиночество в безудержном веселии. Шпана жаждала подвигов. Их манили эти, как им казалось, прекрасные дамы, дышащие немыслимой тогда роскошью аромата духов «Красная Москва».

Пацанам не терпелось стать мужчинами и с лёгкостью покорять сердца этих и других женщин, драться на дуэлях, поражая соперника в самое сердце одним ударом шпаги или выстрелом.

Они хотели быть сильными. И потому придумали этот смертельный аттракцион, «Школа мужества», когда нужно было, как в кино, спрыгнуть на ходу проносящегося поезда прямо на насыпь.

Игорь прыгал последним. Ему казалось, что он капитан терпящего бедствие судна, который должен обязательно сойти последним.

Он рванул двери поезда, и в лицо ударил порыв горячего ветра, смешанного с паровозным дымом и запахом креозота. У мальчика перехватило дыхание. Минуту он постоял на подножке и прыгнул, ощутив, что совершенно утратил ощущение собственного тела. Воздушный поток подхватил его, закружил, бросил куда-то с адской силой. Раздался крик. Даже не крик, а скорее лающий вопль. Игорь никак не мог понять, кто это голосит – чужие люди или он сам. И наступила оглушительная тишина.

Первое, что почувствовал Игорь, придя в себя была боль. Казалось с лица сняли всю кожу и потом облили рану крутым кипятком. Игорь с трудом открыл глаза и смутно увидел силуэт сидящей рядом женщины. Он хотел сказать «мама», но только слегка шевельнул запёкшимися губами. Потом он услышал голос отца.

– О, очухался, парашютист!

С огромным трудом, Игорь выдавил из себя нечленораздельные звуки, в которых различить человеческие слова можно было только, наверное, с дешифратором

– Йа шывой?

Мать судорожно зарыдала.

Отец же засмеялся таким знакомым гулким смехом и передразнил:

– Шывой, слава Богу! Но, боюсь, физиономия у тебя теперь будет такая, что ни одна девка не глянет! А глянет, так убежит. А какая будет речь! Просто заслушаешься! Ты у нас и так не оратор, половину букв глотаешь, остальное не выговариваешь, а теперь так и вообще!

– Ладно, Веня! Хватит тебе! Главное, что он жив.