Моя ойкумена. Проза, очерки, эссе

За Могочино – тайга до самого Ледовитого моря.

Обь чем дальше, тем больше забирает влево, к западу, если плыть вниз, через двести вёрст будет Колпашево, столица сталинских лагерей с безвестной могилой Николая Клюева и мрачным Колпашевским яром, из которого в конце семидесятых река вымыла известковые мумии двух тысяч казнённых.

Рухнул берег. Замутились воды.

Накренилась на яру сосна.

Из могилы вышли на свободу

Преданные богом племена.

Тени ледникового распада,

Крестоносцы классовой борьбы,

Потекли из глины, тлена, ада…

Немо и далёко вдоль Оби

Плыли трупы.

Прошлое поплыло

Кадрами загробных кинолент.

Милые, да здесь же не могила,

Здесь кошмара гиблый континент!

Тени страха вышли на свободу,

Всплыли, переполнили собой,

Возмутили память, и народу

Стыдно в тесноте береговой.

Что там грозно погребенье роет?

Что стремится хлынуть напрямик?!

Волны века вымыли такое,

Что кренится русский материк.

Старые стихи времён распада империи.

* * *

В четырёх часах ходу на «Ракете» от Могочино вверх по Чулыму есть местечко – протока, которая с тридцатых годов носит название «Колоберга».

Местные жители рассказывают, что место это испокон века было нежилое, дикое, никак не приспособленное для хозяйствования, это в лучшем случае – охотничьи угодья, и то не во всякий сезон здесь можно добывать зверя.

Как-то в один из годов, в эпоху торжества колхозного строя, на берег безымянной тогда протоки вышел местный охотник, зная обычное безлюдье этого медвежьего угла, он нимало удивился, столкнувшись на берегу с диковинным существом – приземистым мужичком в ремках, в непонятной шапке, в нездешних чунях на босу ногу, грязным, заморенным и, к тому же, говорящем на каком-то странном диалекте.

– Ты откуда взялся здесь, братец? – Поинтересовался изумлённый чалдон.

Мужичок что-то долго лопотал, прицокивая и шепелявя, охотник понял одно, что народу здесь много, что все они из Белоруссии, а последняя фраза бульбаша запомнилась и разошлась по окрестностям:

– Мы тут, коло берга…

* * *

Оказывается, уже осенью, под конец навигации, с баржи сгрузили на берег протоки две деревни несчастных белорусских крестьян, выселенных из своих родных хатёнок за какие-то антипролетарские грехи. Баржа ушла.