Реквием

Появился даже постапокалипсис как литературный жанр (в современной фантастике). Но в «Русском Евангелии» Крюковой, на его финальных страницах, зимняя Богородица видит не столько гибель мира, сколько его новое рождение, и признается в любви к нему, для нее вечному – в любви к своей метельной, нищей, снежной родине:

О мой родной, любимый мой Простор!

Тебя я прямо в губы поцелую…

Твои пустые, синие снега.

Бочажины. Излучины. Протоки

Медвяные. Стальные берега.

Избу с багрянцем власти на флагштоке.

Угрюмые заречные холмы.

Церквуху, что похожа на старуху.

Грудь впалую чахоточной зимы

И голубя – сиречь, Святого Духа —

На крыше сараюшки, где хранят

Велосипеды и в мешках – картошку!

И шаль прабабки – таборный наряд,

И серьги малахитовые… Кошку,

Залезшую в сугроб – рожать котят…

Целую все! Целую всех – навечно!

Лишь звезды дико в черноте горят,

Так грозно, страшно, так бесчеловечно… —

И звезды все целую! До конца,

До звездочки, пылинки света малой!

Все лица – до последнего лица,

Всю грязь, что из нутра земли восстала,

Всю чистоту, что рушится с небес

Прощальными родными голосами, —

Целую мир, пока он не исчез,

Пока его я оболью слезами!

Вспоминается Александр Блок с его знаменитым: «Россия, нищая Россия, / Мне избы серые твои, / Твои мне песни ветровые – / Как слезы первые любви…» Да, это продолжение блоковской музыки – через века.

Но Крюкова иная, и ее январский Апокалипсис иной. Для нее и ночное звездное небо, на которое она глядит, задрав голову, – это опять храмовая стена, которую можно расписать еще одной фреской: чтобы издалека было видно. Всем людям.

И, о чудо! – на самый последний вдох и выдох автор приберегает нам… колыбельную.

«Колыбельная Марии» – самые нежные и самые народные, избяные и лубяные, стихи у Крюковой.