Реквием

Я всех назову поименно.

Я шашки и сабли рвану наголо —

За Ад наш трехсотмиллионный!

В толпе Вавилонской сплелись языки,

Ослабились древние крови —

Гляди же, душа, с межпланетной тоски,

Как дула здесь наизготове!

Ах, долго гремел репродуктор в пурге,

Трепались в ночи транспаранты —

Намаслен уж ствол, и винтовка – к ноге! —

Опричники, тля, оккупанты…

Так! Все, что здесь было, – великая ложь!

Но, Боже! Я верую в чудо

Твое! Я люблю тебя! Ты не умрешь,

Красавица, кляча, паскуда,

Век целый тащившая проклятый воз,

Блудница, царица, святая, —

И я, офицер, зревший кровь и навоз,

Скитавшийся между блистающих звезд,

Мальчонкой – к буранам седеющих кос,

К иссохлой груди припадаю.

Девочка с мандарином. Вечерний рынок

Это крайняя – я – за лимоном стояла!.

Вот глаза ледяные – синее Байкала,

Косы из-под платка, что рыбачьи канаты,

И все швы на дерюге пальтишка разъяты;

Кочерыжка, горбушка, птенец, восьмилетка, —

Поднабита людьми рынка ржавая клетка,

Все со службы – час пик! —

каблуки не источишь,

А туда же! – стоишь: мандаринчика хочешь…

И распахнуты синие очи иконно

На купюры, на смерч голубей заоконных,

На торговку златой мандаринной горою,

На лица ее булку,

на море людское!

В кулачонке вспотевшем зажаты копейки…

Ты, проталина вешняя, дудка-жалейка,

Заплати – и возьми! Тонкокорый, громадный

Охряной мандарин – и сожми его жадно,

Так зажми в кулаке, чтобы кровь стала капать,

Чтобы смог сладкий плод на морозе заплакать —

По тебе, истопницына дочь, замухрышка,

Сталеварного града сухая коврижка.

Торговка шкурами на Иркутском рынке Люба

А вот лисы, а вот лисы, а вот зайцы-волки!..

Мездру мороз прошивает кованой иголкой,

Меха иней зацелует сизыми губами, —

Не горжетка то – ослеп ты: пламя это, пламя!..

Звери рыскали по лесу. Дитяток рожали.

Целясь, очи потемнели! Локти задрожали!..

…А теперь зверье – гляди-ко! —

рухлядь, красотища!..