Мгновение

Он любил посидеть на скамейке в стареньком городском сквере с фонтанами, слушать приглушенный плеск воды, думать под этот успокаивающий шум, но сидеть на скамейке ему тоже казалось стариковским делом, хотя сам он был уже далеко не молод. И если он и присаживался в излюбленном уголке сквера, то не более чем на пять-десять минут, когда мысли стремительно пролетали в голове и ухватить их было нелегким делом. Все-таки, потом, вспоминая и восстанавливая обрывки мыслей, из тех, что приходили в голову, он старался извлечь из их хаотичности нечто, что можно было бы облечь в гармоничные формы, старался использовать молниеносные тени мыслей и, как ни странно, порой получалось.

«Думать – моя профессия», – любил говорить он, но практично использовать эту профессию так и не научился за те долгие годы, что занимался ею. Видимо, никому его мысли не были нужны.

Он дошел до сквера, подошел к скамейке, где обычно сидел и обнаружил, что на его скамейке сидит девушка с наушниками в ушах… Что ж, он присел рядом с девушкой, которая, естественно, не обратила на него никакого внимания.

Может, потому что было ей не больше двадцати, а ему не меньше шестидесяти. Все-таки он присел и искоса глянул на нее. Не станем её описывать: то, что ей было не больше двадцати, уже само за себя говорит. То есть, именно ему говорит, не нам. Ему все девушки такого возраста казались красивыми, как минимум – симпатичными и желанными. Хотелось влюбиться. О, как хотелось влюбиться, вновь почувствовать себя молодым, почувствовать свою жизнь наполненной до краев любовью, ради чего и должен жить человек; хотелось увидеть рядом с собой юную, наивную, свежую, прекрасную, глядящую снисходительно на его опыт и заполняющую хохочущей, грохочущей, болтливой юностью все существо его; как хотелось, чтобы тяжелые камни, уродливые наросты в душе его, приобретенные с годами и застывшие, подобно лаве, сжимавшие все сильнее бедную душу его, все больше бедневшее с годами, сжимавшие больное сердце его, растворились, распались, превратились в пыль и прах от этого обжигающе пронзительного чувства наполненности жизни, чего давно он не испытывал, проживая отпущенное ему время, как проживают многие его сверстники, сдавшиеся подступающей старости и не желавшие возродиться для настоящей жизни; хотелось стряхнуть с души все неважное, маловажное, без чего нельзя обойтись в быту, но что не замечаешь вокруг себя, если ты разбужен любовью…

Хотелось влюбиться.

И уже давно. Конкретно – последние четыре года.