Повесть о пятой лавочке. Рассказы о нас

И не матерятся после этого глухо.

Может, это Максимка, сторож? А чего ему на томилинском участке делать, да еще в такую рань? Надо капусты – ему и так любой даст. Нет, тут дело посерьезнее.

Включить свет, спугнуть вора? Так он еще раз придет, не каждый день на дачах теперь ночуют, не май месяц уже. А если он там не один? Крикнуть, на помощь позвать? Максимка дрыхнет, поди.

Томилин взял с полки секатор и, рывком сбросив крючок с петли, резко отворил дверь.

Человек был один. В свете уличной лампочки, болтающейся на столбе, его фигура казалась рыхлым серым пятном.

Еще склонившись над грядкой с цветами, он оглянулся на Томилина, и Кузьма Сергеевич увидел небритое, оплывшее лицо и маленькие злые глаза. Ну, конечно, алкаш. Бомж. Такого пугни, он и обделается.

– Ты чего? – неожиданно и нагло спросил вор, – пошел на …, старик, понял?

В руке у него мутнела охапка астр. Грядка была почти голой.

– Да вы…, да ты…, – замешкался Томилин, – да это же мои цветы, наши… А ну положи!

Небритый мужик выпрямился, усмехнулся:

– Сказал же, иди… Заорешь, яйца вырву.

Деньги есть у тебя?

И пошел на Томилина.

Потом молоденькая курносенькая кукольная следовательша все допытывалась: прямо так и пошел? Бомжи – они, как правило, пугливые, слабые, даром, что спившиеся.

– Но собак же они едят, – вспомнил прочитанное где-то Кузьма Сергеевич.

– Кого? – не поняла следовательша.

– Ну, собак. Бродячих. Поймают, убьют и едят.

– Это вы к чему? – следовательша хотела, наверное, поговорить душевно, а он о такой мерзости.

Томилин вздохнул:

– А это я к тому, что с собаками-то они смелые. Со слабыми смелые. Вот и я для него был… как старая слабая собака…

…Кузьма Сергеевич немного попятился к двери, Но и бомж, сделав пару шагов, остановился. Да в принципе, не такой уж он и бомж был, крепкий еще. Зачем ему цветы-то? Может, тоже для внучки? – мелькнула теплая, но глупая мысль. (Потом следовальша объяснила – перед первым сентября алкаши дачи именно на цветы обирают, любой букет в этот день – в цене).

Бомж хрипло хохотнул:

– Деньги есть, говорю, оглох?

– Цветы отдай, – неожиданно твердо сказал Томилин.

– Чего? – бомж опять хохотнул, – Жалко тебе?

Жалко… Жалко было Машку, Анюту, себя, жалко было прожитой жизни, в которой, бывало, его решающего слова ждал целый завод, а теперь даже бомж этот ни во что не ставит, не боится, ноги вытирает свои грязные.