Возраст третьей любви

А других дел, от которых надо было бы отрываться, у Гринева, собственно, и не было…

После пятничного дежурства он задержался утром, чтобы посмотреть своего давешнего Лазарева, которому неделю назад пришлось ампутировать голень. Рабочий с рыбозавода Лазарев врезался в дерево на мотоцикле ночью на проселочной дороге, долго лежал, пока доставили его в больницу, рана была вся в грязи и разлившемся бензине. Сразу было понятно, что ногу сохранить не удастся, и хорошо еще, если обойдется без осложнений.

У Лазарева всю неделю держалась температура, и Гринев хотел сам посмотреть, в чем дело.

В перевязочной работала не Люся, и это было хорошо. Плохо было, что перевязочная сестра, кажется, была та самая девочка из медучилища, о которой говорил Рачинский. Между высокой марлевой повязкой, закрывающей ее рот и нос, и низко надвинутой на лоб круглой шапочкой блестели большие, черные, восточного разреза глаза. Выражение полускрытого лица определить было невозможно, но сестричка была крошечная, даже не очень высокому Юре по плечо, смотрела на него снизу вверх, и поэтому казалось, что смотрит она благоговейно.

– Давно работаете? – вздохнув, поинтересовался Гринев.

– Месяц, – прошелестело из-под повязки. – Вернее, месяц и одну неделю.

– Юрий Валентинович Гринев, – спохватился он. – А вы?

– Оля. Оля Ким. А я догадалась, что это вы.

– Что ж, давайте работать, догадливая Оля Ким, – сказал Юра. – Вы Лазарева из пятой палаты перевязывали уже?

– У которого нога ампутирована? Да, – кивнула Оля.

– Ну, мы ему сегодня не разрешим при девушке матом ругаться, – не удержался от улыбки Гринев.

– Почему? – смутилась Оля. – Пусть ругается, если ему так легче. Ему же больно… А мне, знаете, Юрий Валентинович, можно считать, это все равно – что он матом.

– Почему? – удивился Гринев.

– Потому что… Потому что я же кореянка, и русский все-таки не родной язык, понимаете? – таким же смущенным голосом объяснила она.

– Надо же! – снова удивился Юра. – Я об этом как-то не думал. Но вы же хорошо по-русски говорите, даже без акцента.

Акцент, пожалуй, все-таки был, но такой легкий, едва ощутимый, что казался просто интонацией ее тихого голоса.

– Это неважно. – Оля покачала головой, по-прежнему глядя на него снизу вверх длинными черными глазами.