Зеркало

У Крюковой в этой почти фольклорной симфонии пересиливает трагедийная нота, и не только она одна. Маринка на чужбине – один из самых сильных психологических портретов композиции:

Мне холодно. Свернусь червем

В бочонке – ледяные доски.

В слепящей мгле – ползу кротом.

Ношу чужой тоски обноски.

Сабвей да маркет – вот мой дом.

Чужой язык – на слэнге крою.

Плыву в неонах – кораблем.

В ночи Манхэттэна – Луною.

Я, грязная!.. – сезонь и шваль,

Я, лупоглазая совища,

Измерившая близь и даль

Тесово-голым телом нищим,

Глодавшая кусок в дыму

На станции, в мазутной фреске, —

Я – здесь?!.

.

Уж лучше бы в тюрьму.

В ту камеру, где пуля – резко —

Из круглой черной дырки – в грудь.

Ору я песню! «Крэйзи», – цедят.

Я выживу. Я как-нибудь.

А мне во шрамы – роскошь целят…

И уже понятно, что произойдет. Траектория великого пути замкнется: Маринка вернется на родину.

И эта родина, как не раз бывало со всеми возвращавшимися, убьет ее.

Тут беспощадный реализм этой книги, прежде чем вернуться на круги своя – к изначальной трагедии и привычной суровости, – на миг обращается в легенду, если не в сказку. Маринка пешком (как классическая паломница) идет к Байкалу, чтобы омыть лицо и руки в его святой для нее воде, разводит костер на его берегу, вспоминая былое. На байкальской скале она видит древний петроглиф, изображающий меч, и понимает: здесь меч хранится, и она должна его добыть.

Зачем? Такой вопрос, читая легенду, не задают.

Затем, чтобы стать сильнее; чтобы стереть одним сказочным жестом мглу тысячелетий; чтобы этим сверкающим мечом, как то и требуется в легендах, сражаться со злом (с которым Маринка, надо заметить, до сих пор справлялась без меча). Ей удается совершить подвиг добычи, но именно здесь, когда меч уже у нее в руках, и может у нее, сильной-могучей, начаться новая, волшебно-счастливая жизнь, ее и настигает гибель – в лице трех бандитов-попутчиков, пассажиров поезда, где она едет (снова едет – неизвестно куда). Маринка сражается с бандитами в тамбуре и уже побеждает, как вдруг некая черная фигура (читай – сам дьявол) выбивает оружие у нее из рук, и меч со звоном летит вон из вагона.

Маринка зарезана тремя ножами. Она погибла. И появление ее «малеванца», что на морозе сидит за мольбертом, стоящим на снегу близ железной дороги, и застывающими на лютом холоде красками пишет все, что видит вокруг, вполне закономерно.