Живые души. Роман-фантасмагория

За соцопрос проголосовали большинством голосов с пятью воздержавшимися. Секретарь пометила в протоколе имя исполнителя: Корякин.

Взявший следом за Корякиным слово юрист Урывайко остановился на положениях законодательства, ужесточившего меры в отношении участников несанкционированных митингов и других массовых выступлений. Он призвал правоохранительные органы решительнее бороться с любого рода провокациями и наказывать злостных нарушителей правопорядка по всей строгости закона, какими бы мотивами ни были продиктованы их действия.

Дело двигалось к завершению собрания. Бутылки с водой опустели. Люди утомились, некоторые с беспокойством поглядывали на часы. Оставалась формальная концовка, именуемая в любой повестке словом «Разное». Тут-то и началось. Чинное заседание вдруг разлетелось на куски, монотонная вязь голосов взорвалось возмущёнными возгласами из ряда наблюдателей. Они скромно сидели вторым полукругом на приставленных к стенке стульях и следили за происходящим, не имея права ни голосовать, ни выступать с протокольными речами.

Но задавать вопросы – такого права их никто не лишал. Долго кипевшая галёрка разразилась десятком «почему?»:

– Почему в Общественном совете с каждым разом становится всё меньше представителей общественности и всё больше представителей власти?

– Почему уходят профильные учёные? Почему на их место приходят социологи, политтехнологи и финансисты?

– Почему на заседании нет представителя казачества? Почему на место одного выбывшего чиновника сразу приходит другой, а замены арестованному Черпаку нет?

– Почему при исследовании экологического фона замеры производятся в местах, указанных разработчиком месторождения?

– Почему до сих пор не представлен полностью весь пакет документов, необходимых для начала работ? А те, что представлены, не содержат полной объективной информации?

Овальный стол пришёл в движение.

Задвигались стулья, наперебой зашумели голоса, зашептались, завозмущались, закричали что-то в ответ. Эпштейн беспомощно развёл руками. Секретарь неистово звенела в колокольчик.

– Позвольте мне, – поднялся Орешкин.

Шум стих, замолк и звук колокольчика. Неприметный человек в сером костюме, до сих пор не издавший ни единого звука, мягко развернулся лицом к галёрке и грустно обвёл мудрыми жёлтыми глазами сидящих на приставных стульях людей.