Перед облавой

А все-таки даже вовсе не пьющий человек с большим удовольствием делается участником облавы и спешит на нее с самыми живыми надеждами… Кто виноват, что эти надежды разлетаются, как мыльные пузыри? «Авось», один «авоська» да родной братец его задний ум русского человека…

«Облава, в среду облава», – так и гремит из уст в уста по городу… «Где, что, как?» – сыплются отовсюду вопросы…

«В среду поеду волков душить», – говорит между разговором своему знакомому учитель местной гимназии, и говорит с такой самоуверенностью, что тот, пожалуй, готов у него выпросить тут же один из хвостов тех злополучных зверей, которых в среду собирается передушить Александр Андреевич.

Лакеи разных лиц и личностей тащат запыленные двустволки к единому в городе оружейнику для чистки и смазки.

Заседатель какого-то суда, молоденький, завитой, что называется, расфуфыренный, бежит, сломя голову, к начальнику инвалидной команды ружьецо попросить, и сей начальник из немцев, кстати и некстати прикладывающий к каждому слово «с», чтобы оно, значит, выходило более auf russich, и для пущей важности дающий почувствовать всем и каждому, что он, майор и некоторым образом «комендант» города, снабжает заседателя ружьецом, а тот, вечером сидя в гостях у почтмейстера, с особенной грустью при «ногоболтающем» настроении, как выражается про него приятель мой Панков, рассказывает дочке хозяина Марье Сергеевне, что вот он в среду едет на облаву и что, может быть, не возвратится, так как волк зверь кровожадный, а волков на облаве видимо-невидимо! на то, дескать, и облава… Впрочем, выражает он, Марья Сергеевна благословит его на подвиг и тогда…

Марья Сергеевна, понятно, ужасается отчаянной храбрости завитого вздыхателя и даже немного прижмуривает свои милые глазки, а насчет благословения уж и не знаю, как там…

Даже с нашим братом привычным охотником совершается нечто.