На гранях жизни

Вспоминалась вольная прошлая жизнь, и душа по-прежнему искала чего-нибудь яркого и неизведанного.

В такие минуты Грацианов говорил:

– Н-да – купоросовое житье!..

Мощные потоки буйной непочатой силы бурлили в его крови, но выхода не было. Иногда в компании Грацианов напивался, пел песни, плясал трепака и удивлял всех чем-нибудь необыкновенным: подползал на четвереньках под телегу и поднимал спиной тридцатипудовую кладь, сгибал железные ломы, завязывал в узел кочергу. Кругом ахали и одобрительно говорили:

– А-ах, ты – шарлатан!.

. Чурила Пленкович!..

Он посмеивался и добродушно соглашался: – Што-ж, – шарлатан и есть!..

* * *

Весна в тот год пришла нежданно. Уже в конце февраля заголубели нежно и золотисто дали, жаркое солнце стало жадно пить снег в полях. А ко дню сорока мучеников, когда в каждой избе матери пекут для ребятишек ржаных глазастых жаворонков, обмякли вербы и засеребрились атласно-пушистыми почками.

Грацианов только что вернулся с работы, – ездил на хутор к роженице.

С алчностью голодного уставшего человека он торопливо обедал. Староста из барской усадьбы сидел напротив него и молча смотрел, как он с треском перехрустывал на крепких зубах твердое, жилистое мясо.

В комнате было душно от жарко-натопленной печи, пахло аптекой, щами и пеленками.

Дождавшись, когда фельдшер проглотил последний кусок и вытер полотенцем усы, староста крякнул и сказал:

– Што-ж, Миколай Васильич, – пойдеша в усадьбу, аль нет?.

. Жеребенка посмотреть!..

Фельдшер мешкотно полез в карманы за папиросами.

– Подожди вот, – дай покурить!..

– Не подох-бы жеребенок-то!.. – тревожно продолжал староста. – Сам знаешь, заводский, с аттестатом!.. Четыре радужных платили…

– Подождет, – не подохнет!.. – равнодушно заметил Грацианов. – Придешь домой, закати ему глауберовой соли… Чего ж вы ветеринара не позвали?..

– Куда по такому путю за ветернаром ехать?.. – сказал староста… – Еще застрянешь где в овражках!.

.

– Непременно застрянешь!.. – подтвердил Грацианов и посмотрел в окно.

По обочинам обтаявшей бурой дороги сверкали лужи воды. Улица пестрела в желтых и лиловых весенних пятнах. Чумазые ребятишки, засидевшиеся зимой в угарных избах, радостно гомонили и прудили по канавкам. Древний, ни на что не пригодный дед, в высокой заячьей шапке и коротком рваном полушубке, копошился с грабельками в руках и отгребал от избы парный теплый навоз.