Ирония, грусть и ностальгия. Двадцать шесть рассказов и одна повесть

Туда же водрузили второй графин, до краев наполненный вкуснейшим судовым компотом и блюдце с красиво разложенными на нем, небольшими бутербродами с красной икрой – на случай, если вдруг дорогой гость возжелает закусить…

Наконец, в тот момент, когда нетерпеливое и тревожное ожидание достигло своего апогея, загадочный и грозный гость появился на сцене. Внимательно осмотрев сервировку парадной трибуны и подняв крышку первого графина, товарищ удовлетворенно хмыкнул. Его нос, учуяв знакомый запах, мгновенно и предательски окрасился в багрово-алые цвета.

Будущий оратор, не спеша, оглядел зал. Там царила полная тишина, лишь неугомонная «камчатка» негромко о чём-то шушукалась. Гость неторопливо налил себе полный стакан из первого графина и, с видимым удовольствием, выпил его крохотными глотками, продемонстрировав немалую закалку в этом непростом деле. Так же неспешно он прожевал бутерброд и запил всё это дело из второго графина. После этого он вновь поднял глаза и пристально взглянул на шептавшуюся «камчатку».

– Ну что, товарищи, – начал таинственный гость свой монолог, – давайте знакомиться…

Бурные и продолжительные аплодисменты, рожденные в первом ряду, были дружно и быстро подхвачены всем залом. Народ был в полном восторге от перспективы знакомства с таким важным и значительным деятелем из самой Москвы!

Пока стоял шум и гвалт в зале, оратор зачем-то открыл свой «дипломат» и с трудом запихал в него почти полный первый графин.

Дождавшись пока в зале воцарилась прежняя тишина, «представитель высших органов» многозначительно взглянул на зал, выдерживая академическую паузу. Как же ему не хотелось произносить следующие слова!

Но делать было нечего. Он уже и так максимально растянул удовольствие от народного обожания.

– Звать меня Иван Александрович Хлестаков. Я – ваш новый Матрос-Обработчик! – выдал, наконец, обожаемый народом гость свой шикарный финальный аккорд и, подхватив в охапку свой неизменный «дипломат» изготовился для «высокого старта».

Какие-то секунды в зале стояла такая тишина, что стало слышно, как где-то в углу тихо скребутся крысы.

– Ах ты, падла!!! – густым басом взревел опомнившийся Черчилль, а со стороны дальних рядов весь зал стала накрывать неудержимая лавина громового хохота.