Открой меня! Нереальная проза

Пахнет пылью, но уже ощущается свежесть воды – только самая малость. Дальше, когда тучи опрокинутся всем своим нутром, такого запаха уже не будет. Будет только влага и свежесть от нее. Но этого не произошло. Царь неожиданно смолк на высокой ноте, и стоял – полускелет, полутруп – дожидаясь, когда все его тело восстановится. Но боги отвернулись от жреца, или он забыл продолжение заклинания, но дождь стих так же внезапно, как и начался. С лоскутами кожи, с полумышцами и частями внутренностей, царь недоуменно осматривал себя и не мог поверить, в то, что видел.

Одним глазом он воззрился на человека, стоявшего на краю усыпальницы. На лице Александра Матвеевича не дрогнул ни один мускул. Жрец из прошлого прыжками вернулся к стене и попытался выпрыгнуть. Неведомая сила вернула его назад. Александр Матвеевич сокрушенно покачал головой.

– Что, брат, без мозгов не воскреснуть? Что-то ты забыл, не иначе!

Царь завыл, обхватив облезлую голову ладонями. Золотая полоска приподнялась. В сердцах недовоскресший сорвал ее и швырнул в человека.

Александр Матвеевич поднял обруч, повертел, рассматривая.

– Тонкая работа. Не сомневайся, мы сохраним ее. А ты бы вернулся на свое ложе и уснул. Чего людей пугать?

Два человека разных времен, казалось, начали понимать друг друга. С понурой головой царь вернулся к себе и улегся на бок.

Александр Матвеевич обошел раскоп и присел в изголовье траурного ложа. Археолога мучил один вопрос, на который он мог получить ответ только от этого получеловека, пока он снова не стал прахом.

– Слушай, сделай доброе дело, – пожевав губы, издалека начал он, – скажи, у тебя были писари? – царь приподнялся на локте, посмотрел вверх. В его чертах читалось непонимание. Александр Матвеевич изобразил пишущего: – Это те, кто пишет, вот так, понял? Таблички! Дуппани[8 - Дуппани (dupp?ni) – с шумерского – таблички, документы, расписки]!

Царь понял. Кивком указал на еще нетронутое рукой археологов возвышение рядом со своим ложем.

– Здесь?

Царь не ответил.

Солнце жарило весь оставшийся день.

И весь день над пустыней раздавались вопли терзаемого им человека. Его кожа и вся остальная плоть высыхали и рассыпались в прах прямо на глазах. Он умолял полить его, пытался снова и снова петь молитвы, но боги не слышали его, а люди оставались безучастными. Только собаки, сбежавшись со всех окрестных сел как по велению свыше, окружили гробницу и выли вместе с тем, кто так упорно хотел вернуться к жизни.

Сима вернулась к ночи.