Дышащий космос

Вот бы за ними! Ведь так глупо медлить или просто отворачиваться,

а еще глупее пытаться разделить их. Это почти то же, что пробовать

рассорить реки или нарочито не замечать океан.

I

Опять с пустотою один-на-один,

поставив скупые пределы:

забыться б, замкнуться средь книг и картин,

пусть мечется рой оголтелый —

что нам-то… Казалось, мы выше, мы над

извечной возни муравьиной,

как Фауст. А будни ползли наугад,

минуя живые стремнины,

о коих знавали, хоть подлый режим

припрятал – да черт с ним, с режимом!

Вот так и случились, где край различим

крушенья все-го… Пилигримы,

прошедшие раньше тем срывом, зовут

теперь и тебя на служенье

застывшему миру, где воля да труд

хотя бы подобье движенья,

которым все реки текут по своим

прорытым отчаяньем руслам,

которым над избами курится дым

и в редких просветах искусство

живительным, тонким, капризным лучом —

на общем ходу перемога…

Что выйдет в итоге – по смерти сочтем,

здесь некогда, снова дорога,

привал затянулся, уже корешок

прокрался в соблазн неучастья,

в чулане пылится походный мешок,

да только не высидишь счастья,

и даже молитвой смешно вопрошать —

вдруг кто-то с готовою сутью…

Лишь, сбросивши шкуру, опять и опять

на те же пути-перепутья.

II

Неважно, что показывают часы и что говорят и делают

люди. Когда я бодрствую и во мне брезжит свет – тогда

и утро. Нравственное совершенствование – это попытка

стряхнуть сон.

    Генри Торо

Высоты гражданства забыты, рекорд

вот разве мошною могли бы

поставить: что Бостон – наивный Конкорд

втянулся в погоню за прибыль.

Одно побужденье, один интерес

и в юной стране спозаранку:

куда-то потянется ржавый прогресс

с железной дорогой и банком?

Былая свобода приткнулась не там,

где клятву давали на братство,

иной лихорадкой греметь поездам,

коль равенство смыто богатством.

Рабы, что бежали в Канаду, гремя

цепями, бредут чуть живые

обратно на юг, где своя матросня

крушит Золотую Софию.