37 ночей

– С ними, что ли чай пить?

Мы захохотали. За печеньем вернуться не решились. Сели в «Москвич» и погнали. Букет из ромашек и каких-то жёлтеньких цветов ехал с нами и торжественно молчал.

Вот мы и на финишной прямой – перед нами бабушкина заправка: большой белокаменный храм детства с таинственной тёмной комнатой, куда можно зайти только с фонарём. А ещё там есть комната, где много-много растений и стоит трёхметровый кактус. Настоящий. Как в пустыне.

– А я в пустыне был!

– Когда?

– В прошлом году.

– Врёшь.

– Нет.

– А я почему не знаю?

– А мама сказала никому не говорить. Через десять лет рассказывать можно.

– Врёшь!

– Не вру!

– Не врёшь. Обманываешь!

– Не хочешь – не верь.

– Ну и как там, в пустыне?

– Как-как. Песок.

– И всё?

– И кактус стоит большой. Трёхметровый.

– Зачем туда ездить, если у бабушки на заправке такой же растёт.

– Ты не понимаешь.

– Объясни тогда.

– Ты не поймёшь.

Мне стало обидно. Я прекратила жать на педаль.

Огонёк не стал ничего спрашивать, просто начал жать на обе педали. Машина ехала. Я сидела надутая. Брат остановил «Москвич» и вышел. Я не шелохнулась.

– Что сидишь? Пошли.

Молчание.

– Ну и сиди, я пошёл.

Слезы начали вскипать на моих маленьких глазах.

– Да пошутил я про пустыню, пошутил! Никуда мы не ездили. Всё лето тут были, что не помнишь?

Мне всё равно было обидно.

– Ну прости.

– Мне обидно, что ты сказал: «Ты не поймёшь».

– А что я мог сказать, я же сам не знаю, что там в пустыне и зачем туда ездить, вот так и сказал.

Пошли к бабушке.

Ночь №3

Большая дорога. Велосипед быстро-быстро мчит меня. Так тепло и солнечно, что я закрыла глаза и чувствовала пригревающие крылья солнца на щеках, несмотря на то, что ласковый игривый ветер старался скинуть эти крылья и заполонить собою всё вокруг. Золотистое летнее утро купалось в июльской сочной зелени и развевало вокруг себя парашютики добра, словно оно – одуванчик.

Дорога шла вниз, а впереди виднелся крутой подъём. До него было далеко и я наслаждалась беспрепятственным движением, маятник моей души внутри раскачался до такой степени, что стал невидимым и готов был уже раствориться в воздухе, но что-то задерживало его внутри, чтобы я смогла ехать и ехать и проживать этот полет.

Мои глаза познакомились с колосистым полем, почему-то оно было золотисто-пепельным, ярким и таким осязаемым, как я люблю.