Братья наши меньшие и мы сами

Они у него крепкие, золотые руки! «Ладони мои к деньгам чешутся!» – шутил.

Наконец, приходит старушоночка моя, стеснительная. У порога жмется.

– Вон киса ваша! Починенная. Кстати, как зовут-то ее?

– Не знаю, – отвечает, – не моя она.

– А чья же?

– Да кто ж знает. Мало ль их сейчас Божьих-то тварей, брошенных. Счас жизня такая. Ну а вам, говорит, спасибо, родные. Вот пенсию получила, – вынимает из глубокой сумки тощий кошелек, – заплачу, сколько надо.

– А много ль пенсии?

– Сто восемьдесят девять.

Все тут.

– Сто восемьдесят девять, – три кило колбасы, ежели не самую дорогую брать, – раздумчиво произносит мой приятель. – А мы только за наркоз истратили… Знаете, сколько стоит наркоз?!

Вижу я, Михаил смотрит на мою соседку, старушоночку, ошалело, быком смотрит, щеки аж запылали, а потом рукой махнул, да как заржет… И девчонки-медсестры давай смеяться. Аж у всех слезы на глазах повыступили. И бабуля улыбается, блаженно, словно дитя. Осторожно гладит кем-то брошенную и «починенную» кошку…

– Буду за вас, докторов, Бога молить! – говорит бабуля.

Понял все Петрович. Однако не осерчал, ни на старуху, ни, даже, на меня. А после про этот случай любил порассказать.

Погодка

Она была темно-рыжей масти, небольшого росту, но с прямой спиной и бодро вскинутой грациозной головой с небольшими округленными вовнутрь рожками. Когда хозяин дома Александр Васильевич, спешно снятый с брони (по возрасту), уходил на фронт под Сталинград во главе отряда безусых курсантов, Погодка ходила третьим телком.

Молодая, молочная, надежда всей семьи.

Прощаясь, отец вытер нам длинным холщовым полотенцем зареванные лица, провел шершавой ладонью по головам, а Горку по плечам похлопал, будто большого:

– Ты, Горка, остаешься заглавный мужик в доме. Славка еще бесштанник, а тебе уж двенадцатый годок. Мать береги, храни корову, – отец показал на меня и Славку: – Об них старайся. Будь хозяином!

Потянулись холодные зимние дни, долгие темные вечера.

Мать топила печь, варила затируху из просяной шелухи, смешанной с серой остистой мукой, пекла лепешки, а горсти две-три кидала в большой чугунок – это пойло для коровы Погодки. Только для кошки Муськи не было ничего. И мыши давно перевелись.

Утром мать трясла Горку: «Вставай, снеси Погодке пойла, соломки дай!».

Горка важно сопел, неспешно наворачивал на ноги обмотки, натягивал взрослые сапоги. Шумно выходил из избы.