Балласт или будущее. (Рассказы)

Ему тогда было уже лет четырнадцать, только ростом не вышел. Вот он и приходил к нам играть. Детей тянет друг к другу, даже когда голодные. Не могут бегать, играть – так хоть глазами туда-сюда водят. Я смотрю: у него уже ноги водой налило, и сам посинел – значить смерть уже за спиной ходит. Потом перестал приходить. День нет, два – на третий сама Дарья идет. Она еще только во двор завернула, а я уже знала – просить идет. Поговорили о погоде, о тяжких временах – встала, пора уходить, сейчас начнет о главном: «Помрет мой Василий… Раны на ногах открылись, не встает уже…» «Раны? Так ты маслом помажь и пройдет, – я, вроде, ее не понимаю.

Мне очень не хочется давать ей, хоть что нибудь, кроме доброго совета. – Мои ребята, в прошлом году посекли друг друга кнутами до крови – дуэль между собой устроили – так я им маслом раны смазала, и все прошло. Маслом надо мазать!» «Ой, соседушка, голубушка – хлеба крошки нет. Где же я возьму масла!?»

Умеем, о как умеем, мы умные советы давать тогда, когда требуется совсем другое.

Я дала ей стакан отрубей, и Василий живой остался. Только, недобрый он человек – не то, что Ефим. Может от голода, умом повредился. С виду-то вроде нормальный, а вот, как он с Соней поступил – так не скажешь. Я потом ее сережки, у его жены, Лизаветы, видела. У нее в мочках дырок не было, так она их к ушам нитками привязала. Ходила простоволосая по соседям – хвасталась. А сережки ей те – как свиньи седло. Я, правда, виду не подала, что знаю, чьи они, но поначалу даже обрадовалась. Ну, думаю, откупилась Соня, – жива значить. Подкараулила Василия, когда он навеселе домой шел, и спросила за Соню. Он, враз, сердитый стал, озверел прямо: «Ты, – говорит, – старая ведьма, помалкивай. Не твоего ума дело», – так и говорит: «ведьма». И дальше: «Ты ведь не знаешь, что Ганс приказал и тебя вместе с ней привести. Так что считай: ми с тобой, за тот стакан отрубей, уже рассчитались». Хотела я ему другой расчёт устроить – пожаловаться Павлику своему за ту «ведьму», – он бы показал ему – где раки зимуют. А потом думаю: что сына в грех вводить буду? Чтобы руки об него замарал!? Ему, Василю, и так досталось: как советские войска вошли, его расстрелять должны были. Привели его к нам, у нас тогда штаб стоял… Когда вели, я даже обрадовалась. Ну, думаю, «усыпят» тебе шомполов двадцать – будешь знать как меня «ведьмой» обзывать. Его допрашивают, а я стою за печкой и радуюсь: попался, голубчик! Только радость моя недолгая была.