В садах Эдема

– А-а! – говорит разочарованно, – эко лук! А я-ко гумала, кук шко-нибуг такое…

– Какое?

– Такое! С’аденькое!

Капризничает, надула губки:

– А почиму так мало?

– Лиза! – с упрёком говорит Олечка. – Как тебе не стыдно!

– А кибе бо-ольхэ… – уже плача, отвечает Лизанька.

– Ну, так что ж, что больше? Я же больше тебя.

– Га-а… ма-ало!

– Какая нехорошая, жадная девочка! – в сердцах говорит маминька.

– Не давай ей совсем ничего, – строго говорю я.

Лизанька недоверчиво, сквозь слёзы, смотрит на меня.

Я качаю головой:

– Словно ты не наша девочка…

С рыданием:

– Ваха!

19.10.84

Позавчера к вечеру вдруг похолодало, поднялся ветер, закружила метель, и нынче Лизанька выходила погулять уже с лопаточкой – покопаться в снегу.

У Олечки окончательно пропало молоко.

Щёчки у Иванушки по-прежнему пылают диатезным румянцем и шершавы на ощуп – чешет он их отчаянно.

Вечером моих «именин» (утром я причащался) появился о. Иоанн – приятное завершение торжественного дня.

Я угостил его венгерским вермутом (утром мне его подарила матушка). Провожал я батюшку в начинающуюся метель.

Звонил Маше: она печальна – Юра уехал вновь; на это раз не только уволился со всех своих работ, но и выписался. Прямо горе. И Катенька у них простыла, гриппует.

Написал письмо Чугунову – в Москву (они хотят приехать к нам на Казанскую):

«Жизнь наша беспорядочна по-прежнему; времени хватает только на самое необходимое; читаю и пишу урывками и украдкою.

Размышляю, покоряюсь и тревожусь – то ли Богу угодно сие, дабы не развеличалось до небес моё высокоумие („таков, Фелица, я развратен”), то ли лень моя и мечтательность, давняя губительница, окрадывают, злорадуясь, дни мои, беспечные и праздные.

Редко покидаю дом без Лизаньки. То на молочную кухню, то в учреждение какое, то в библиотеку, то с визитом к знакомым – маленькая девочка топочет со мною, ухватясь за палец. Я привык к этому и уже скучаю и теряюсь без неё в толпе.

Вчера вечером шли с нею тёмною и пустынною улицей. Она всё лепетала, но вдруг сказала:

– А мне н’авится, кага тихо… – и замолчала. И мы долго шли, слыша только шуршание наших шагов.

– А я Бога слыху…

– Что? – наклонился я к ней.

– Я Бога слыху…

Как тут не затрепетать!

– Что же ты слышишь, Лизанька?

„Голос” ли, хотел я спросить, „пенье” ли? – но побоялся „навести” ответ.