Круги ада

Если это так, то можно будет облокотиться на его плечо хотя бы временно…

Эти не очень весёлые мысли не давали ей возможности включиться в общее веселье. Сергей чувствовал её замкнутость, какую-то внутреннюю зажатость, и вовсю старался развеселить за столом. Он усердно подливал в бокал шампанское, подкладывал на тарелку вкусненькие кусочки, танцевал с ней почти каждый танец, и смотрел в глаза взглядом преданной собаки, готовой по её желанию встать на четыре лапы, вилять хвостом и лизать ей руки и ноги. Они почти не общались с остальными гуляющими, кроме сидящего рядом с Сергеем Славиком, который был не просто «голубой», а даже какой-то ярко-сине-голубой.

Все его манеры, напоминающие манеры капризной дамы с капризными интонациями и такими же капризными движениями рук, Настю очень смешили. Он был уже не очень молодой, на голове, через редеющие и седые волосы, чётко и явственно просматривался череп, но по своему поведению он больше смахивал на молодящуюся даму в том самом соку, который уже чуть, самую малость, но с душком. Сергей явно был с ним на дружеской ноге, и Настя поинтересовалась:

– А Слава это кто?

– А! Славик? А Славик директор нашей киногруппы. Мы снимаем за свои деньги художественный фильм про пиратов на Ялтинской киностудии. Это у его друга сегодня день рождения и он меня пригласил в «Пекин». Я и сам здесь никого не знаю. – он очень красноречиво посмотрел ей в глаза, моргнул одним глазом, чуть улыбнулся уголком губ и сделал мимикой лица очень выразительный жест в сторону стола, чтобы не было заметно окружающим.

Этот мимолётный жест и взгляд не только объяснили ситуацию, но и больно кольнули в сердце. Она поймала себя на абсурдной мысли и ещё раз очень внимательно посмотрела на Сергея. Вдруг Настю как будто ударило лёгким током и осенило! Она узнала это лицо и даже замерла от неожиданности с каким-то мистическим, внутренним откровением, похожим на шок!

Не может быть такого! – подумала Настя и опять внимательно, прищурившись для надёжности, посмотрела на Сергея.

Она поразилась этому сходству, сходству её любимого портрета в кружевных манжетах и бархатном камзоле с этим неизвестным ей Серёжей. Её любимого, который каждое утро радовался её пробуждению, и жил с ней её жизнью. Он жалел её, оправдывая и сочувствуя всем своим нарисованным, но таким живым для неё лицом. Он дышал с ней её воздухом. Он единственный поддерживал её в этой тяжёлой жизни своим оптимизмом легкой улыбки на губах и силы в его глубоких, карих глазах.