Грешные люди. Провинциальные хроники. Книга третья

Здесь, тебе!

Не желая домогаться похвалы в свой адрес, вернувшись в прихожую, самую вместительную, с лесенкой на второй этаж, в мансарду, Савелий Игнатьевич потоптался на широких плахах, развел руками:

– Так отчебучили.

И словно не было у них расставания, будто не уезжал никуда один из них, точно не было того разорения, которое по-прежнему бросалось в глаза на старых деревенских улицах. В доме все ощущалось иначе: тверже, прочнее, незыблемо. Пахло живым и полным надежды. Ветерок был другим; заглядывая словно бы в гости, на пробу, оставался, никуда больше не улетал, шевелясь в стружках, сметая опилки…

Оставался, Ленька слышал его и радостно обмирал – домина какой!

– Ох, и скучал же я! – вырвалось у Леньки.

– Вот бы. Не всем удача приветы шлет.

– Ле-еен-ня! – влетела ошалелая Надежда. – Братка Ленечка!

Толстоногая, в мать, головастая, черти в кого, худющая, как бессмертный Кощей.

– Гляди на нее! Новая Варвара растет. Вытянулась… Ха-ха, толстой жопы как не бывало!

– Ты… Болтун городской.

– Ну, че ты, Надька… Было и было! Ведь было, я просто.

– Невеста уже, а ты в краску вгоняшь.

– Ее вгонишь, она же у вас за атамана, говорят, на пару с Петькой Симаковым управляются вместо меня. Верховодит кто, не поддаешься?

– Дак ить, порода – дура. Каки сами, таки сани, таки не шибко кому поддадутся, – гудел в сторонке Савелий Игнатьевич.

– А Петька не пристает?

Надька супилась и молчала. Озадаченный Ленька снова спросил:

– Так мир или война до победного? Может помочь, как бывало?

– Сама не без рук.

Что-то было не так, но с первого раза не поймешь.

Надька на шее, не отпускает брата, болтала ногами, не давая слова сказать.

– Была визгуньей, визгуньей осталась. Задушишь! Ну, Надюха!

– Уж не-е! Уж не-е! Я, поди, соскучилась, потерпишь. – Разжала ручонки, отпрыгнула, глянув по-новому, засмущалась: – Приехал наконец… Чудо-юдо наше.

– Куды без дома-то, без дома никуды, – бубнил ровно Савелий Игнатьевич.

Трепыхнув сильным рывком, сердце попросило оглянуться.

– Мама!.. Мамка!

– Ох, Господи, наказанье мое! Из головы ведь не шел… То синим, как покойника, вижу во сне, в пот бросает, то в кровище, на куски порезанного… Савелия совсем замучила.

Савелий Игнатьевич понял его нерешительность, подтолкнул ощутимо:

– Поддержи, если обнять стыдишься. Шатается, глянь! Грохнется посреди всего… Што, для этово строил?..