Страннствия

С сотрясением мозга

читать запрещал всем Минздрав – вот загвоздка:

откуда он взялся, святой переводчик

в Поэзию мною зазубренных строчек?

И Гамлетом встал за окном меж растений…

Но принцем – попозже, тогда же лишь тенью,

что в книжках ребенка катила все строчки

за Рильке околицу, где многоточьем

светились оконца, как космос, в закате:

все строчки Поэзией стали в палате

больничной.

А тот малолетка все ходит

с твоим узелком, и ему пароходит

в дождях, в зимних улицах, в зелени парка —

Поэзия: вот ведь – открыл, что цыганка

страшна и прекрасна, как спелая ночка,

вослед этой ночке тот детка волочит

твой узел, распухший от слез и от света:

ведь в чем-то же надо хранить все монеты

задумчивых красок и быстреньких звуков,

кому-то ведь надо приставить, как ухо,

трубу стетоскопа к груди площадиной

и Марбурга сказку в страстях голубиных

сыграть – да на шпорах, сыграть – да на шпаге,

в чернилах сирени – на плахе-бумаге.

Когда бы не крала детей у Минздрава

Цыганка-Поэзия, что б со мной стало?

Daimon

Ирине Александровне Кронрод

Я хочу прийти к такой тишине,

где шаги поэтов заворачиваются в кокон.

Бумага, лампочка на стене,

на столе, как положено, недопитый кофе.

Кокон, шуршащий их размышлениями

о времени, о рассеянных школьных минутах,

на переменках свернутых в трубочки вдохновенья,

выплевывающих, как в трубочку, воспоминания о необутых

чувствах, шлепающих под дождями,

о непроходимых чащах детской простуды,

о фройлен Гретхен, классной даме,

о бидонах молочника, стуке писательских ундервудов,

о щиплющих горло спиртовых компрессах,

о портрете учителя в простенькой раме,

о шарманщике, прессе, неизбежном прогрессе

и высокой, высокой маме.

И так, чтобы бабочка моя, голубая, ночная,

плакала о невозможности завершенья

недописанного домашнего заданья

на столе чьим-то гением[1 - В римской мифологии существовали гении (daimons) – личные духи человека; достижения отдельных индивидуумов указывали на наличие особо мощного гения.

В Петербурге

У изысканной тени в плену, у кружков, завитков меловых,

в этом камне творожном

ты – туристом меж Росси – Растрелли бездумно застыв,

своим диким раскосом впитаешь всю россыпи роскошь,

в бирюзовых очах отразив без конца, безнадежно

чешую и броню их дворцов – охряных, голубых.