Страннствия

Смотрят, молчат, ждут,

и если отвечают на твои приветствия вслух, то только

космической песней

и только на самые тонкие вибрации, которые ты можешь

модулировать самым влюбленным (в них) из своих голосов —

тогда они счастливы;

понимание земной судьбы (не моей, не их собственной) их не волнует,

кажется, их функция здесь – та же, что у драгоценных камней и звезд: сиянье мудрости иного дальнего мира,

ждущее освобождения в тепле человеческого

любовно-выраженного почитания.

Цветы

вопреки всем сказочно-поэтическим представлениям

никогда не говорят о себе.

Но более интеллигентных и тонко понимающих слушателей

и поклонников вы не найдете во всем мире.

Птицы

(как и поэты)

с людьми не разговаривают вообще.

Они заняты бесконечными разборками в собственном царстве.

Люди…

впрочем, об этом мне очень мало известно.

Стихи

любимые —

похожи на всех остальных моих собеседников,

кроме, пожалуй, того, что им всегда не хватает самодельных игрушек для очередного праздника

или похорон

и они,

сразу же после состоявшегося собеседования

отсылают меня за угол стола,

где снова и снова

приходится

то грубыми отвертками, то тонкими ножницами,

а то и булавками пролетающих мимо дождей

и кнопками снегопадов

выкраивать из своего

бумажного сердца давным-давно известные истины.

«О я совсем, совсем не сноб…»

О я совсем, совсем не сноб,

не элитарная эстетка.

меня бросает звук в озноб,

в монисто – каждая монетка.

Из каждой щели – звук валторн:

как выжил лес среди развалин?

в струне порвавшейся – потоп,

из всех веществ мне важно: камень,

железо, малахит, брильянт

способны треснуть и заплакать

и, высморкавшись – хоть в платок,

в рукав, на землю, мир, – растяпой

представить? Может ли, как бог,

как самый древний – выть и квакать

в трущобах строк, в руинах – слог,

страдать он может, верно каркать?

Альтист-душа, душа-кларнет:

сквозь пальцы, дырочки – водицей.

И солнце вовсе не за свет —

за сажу я люблю и спицу.

За сладость сажи, трезвость спиц:

стих лезет в позвонок – под платье.

За чужестранность близких лиц

и губы в ягодной помаде.

«Под мостовой, под каждым камешком – нагой…»

Под мостовой, под каждым камешком – нагой

лежал ребенок. И смотрел – наискосок.