Страннствия

Вес Слезы – над полем, злак – за знаком;

толчок судьбы – под дых, дрожанье слабых рук

твоих, держащих мир невнятностей, и маков

шершавую волну, и розу, как зрачок

небесного колодца – дно незримо

сквозь плеск от звездных крыл… На ножке мотылек —

в единственном числе солдатик-балерина

несет свой рок. Свой срок. Фонарь горит…

В нем оловянный дым – в пробирке-стебелечке.

В нем варятся мозги. И несказанный свет.

И запах гари пробивается – сквозь точки.

Пробуждение

Мир зеркален, и все так чисто,

так прозрачно – рукой не тронешь:

отражает улыбку листик,

отражают огонь ладони.

Отражаются пули свистом

птиц небесных; дробится ультра —

звуком цвет —

и на вкус ириской,

под язык – все что жгло и смутно,

нудно память твою давило

и держало в стекле, как из сетки,

потечет, станет утро синим,

станет мир твой нагим и ветхим.

Ветер створки судьбы откроет,

заскрипит у шарманки ручка.

Полость осени листья кроют,

словно стеклышки в калейдоскопе,

ты ж – послушник,

о нет – подслушник

их зеркальных осенних штучек,

тихих маршей, смешных историй.

Лия

Лет двадцать я в пустыне прослужила

колодцем – черни, на цепи – для жаждущих – бадья.

Услышь меня, мой верный судия:

твой старый Яков все слюбил с меня,

своей неизбранной и по-собачьи верной Лии.

Детей произвела, вела бюджет

семейный и народный, в год – по сыну.

но от химер пустынных, от теснины

шатровой, маеты преклонных лет

меня спасал всегда сестрицын голосок

из леденца под язычком, так жгуч и тонок:

колодец, обратившийся в потоп

из звездных, теплых незабвенных первых слов:

– Рахиль, Рахиль моя, совсем еще ребенок.

Звездочка

C. Ц.

Некоторые печальные рыцари до сих пор

принимают ее бледный лик за отраженье

гордого величья луны.