Институт репродукции

– Настя! – поскольку я продолжала идти веред, и не останавливалась, он взял меня за плечо и силой развернул лицом к себе. – Послушай, я понимаю – ты ждешь от меня объяснений, но надо ли?

– Не надо, – легко согласилась я, без малейшего желания вырваться, наоборот, чувствуя, как наспех удовлетворяемая наконец неистовая тоска по его прикосновениям заставляет губы разъезжаться в блаженной улыбке. Хотелось уткнуться носом в его плечо, и немедленно обо всем позабыть.

– Ну вот, я так и знал, что ты у меня умница.

Понимаешь, это не имеет к нам с тобой никакого отношения – на ком я там женюсь через полгода или год, как там у меня все потом сложится. У нас с тобой есть наше здесь и сейчас, и пока мы вместе, только это имеет значение. Верно, солнышко?

Проблемы у меня с головой! Вот здесь бы и послать ее на хуй, и со всем согласится, и жить счастливо. А там кто его действительно знает! Еще кто кого! Ведь сейчас же он здесь, со мной, а ночная кукушка дневную всегда… Так нет же, не получается!

– А ей ты тоже все объяснил?

– Ей? Нет, ну зачем же я буду зря огорчать хорошего человека.

Я и тебе не стал бы ничего говорить, но раз уж так получилось…

Люди в коридоре оглядывались на нас. Гул голосов отталкивался от стен, заполняя уши, не даваясь вслушиваться в слова. Что-то он еще потом говорил. Я высвободилась, показала на часы, висящие на стене. Работа не ждет, пора бежать, принимать смену. Потом, мол, поговорим.

Но мы не поговорили – на смене все время что-то происходило, что-то требующее немедленных действий, медицинского и прочего вмешательства.

Я носилась по отделению, как белка в колесе, стараясь не попадаться ему на глаза, на любое дело бросаясь, как грудью на амбразуру. Практически не присела за сутки, так, упала на каталку в коридоре где-то между двумя и тремя, потом опять были чьи-то роды…

Ехать к нему, как всегда после смены, я наотрез отказалась.

Тут он как бы слегка обиделся:

– Послушай, но я тебе ничего ведь не обещал!

– Ну так и я тебе тоже!

Это было легкое расставание – мы так ничего и не выясняли.

Сперва мне удалось этого избежать, потом Игорю и самому, видимо, уже расхотелось.

Вначале было очень тяжело, все время тянуло к нему, особенно дома и по ночам, потом на работе ж все время сталкивались. Дядя Лева называл Игоря говнюком, зазывал к себе, предлагал коньячку, совал в карман шоколадки (они и вправду очень даже помогали, когда становилось и вовсе невмоготу, но я старалась не злоупотреблять).