Шпага испанского типа (сборник)

– Ох, и потрепало нас в Карибском! – услышал он хрипловатый голос человека в кителе. – Я тогда ещё старпомом был… Мы-то думали, в самом деле, везём станки. Капитан, может, знал. Говорят, чуть до войны не дошло! А теперь нас обоих на гвозди!

Из самого красного уголка доносились странные звуки. Заглянув туда, юноша увидел «питерянина». Тот что-то мычал, душил гриф оставленной гитары, рвал струны и недоумевал, почему из этого не получается музыка. Поколебавшись, юноша направился к себе.

Анатолий, похожий на обиженного пса, сидел на койке, сгорбившись, крепко вцепившись в поручни.

Он был бледен. Его мутило, ногами он придерживал ведро. На своём месте, в одежде, спал Витёк. Он запрокинул голову, открыл рот, приподнял брови, казалось, чему-то удивился, да так и заснул. Замявшись, юноша молча прошёл к своей койке.

– Жизни ты не знаешь! – услышал он за спиной. В голосе и упрёк и обида, как будто за то, что ему долго было некому это сказать. Юноша обернулся.

– Жизни ты не знаешь! – жёстко повторил Анатолий, продолжая глядеть себе под ноги.

Юноша словно очнулся от оцепенения. Глаза его потемнели от гнева. Хромой, сам того не ведая, попал в болевую точку.

– А что такое – жизнь? – взорвался он с горячностью человека, которого водят за нос. – Все говорят: «Жизнь, жизнь!», «Жизни не знаешь!», а что такое – жизнь? Как это – узнать жизнь? Я что – не живой?

Анатолий, не ожидавший такого напора, опешил.

– Жи-и-сь! – высокомерно – презрительно протянул он. Х-х, жись! Если б тебе рассказать мою жись, ты б понял, что это такое!

– Расскажи, – кротко попросил юноша, вдруг истративший весь свой запал.

Хромой насупился ещё больше, смачно плюнул в ведро.

– У меня отец подполковник был, а я на Ферганском канале, с беспризорниками! Народ там, знаешь, какой был? Я в банде был! – выпалил он дрогнувшим голосом.

– Как это – в банде?

– Так! Меня засунут сквозь дырку в склад или в дом какой – что я был, пацан! – а я им подаю, открываю, если снутри закрыто…

– Я б Павлу Нилину рассказал свою жизнь! – произнёс он тоном незаслуженно обиженного и уставился себе под ноги.

Его оскорблённый вид говорил, что больше он не произнесёт ни слова.

Юноша с жалостью смотрел на ссутуленную фигуру Анатолия, его красную морщинистую шею с седыми волосками, пегую, редкую на макушке седину. Он приподнял подушку, достал лекарство. Расправив мятую коробку, молча протянул её Анатолию. Тот не сразу взял её, а когда взял, долго рассматривал со всех сторон.