Возвращение колдуна

Литература… Страдания… Муки неизвестно во имя чего… Вся его жизнь, которую он с таким трудом выстраивал много лет, овладев специальностью психиатра в Америке, покой и комфорт, размеренная, тихая жизнь – все это полетит вверх тормашками. Себя-то Иван хорошо знает – не сможет делать кое-как. Если возьмет перо в руки, то…

У него – свой собственный дом в Нью-Йорке. Дача в горах. В гараже стоит его новый «Лексус». В психбольнице, в принципе, все тихо-спокойно.

Его длинные костлявые пальцы сжали подлокотники кресла так крепко, что худые руки задрожали.

«Нет! Не надо мне этого! Пусть все останется так, как есть!» Он бросил дикий взгляд на лежащий на столе манускрипт. «Сжечь его! Сжечь к черту! Зачем он мне? Зачем храню его уже десять лет? Чего жду, какого чуда? Зачем этот тлеющий уголек на дне души моей?»

Он поднялся. Потянулся к рукописи, как вдруг… Черная тень ворвалась через окно в комнату и вихрем пронеслась мимо Ивана, горячим ветром обдав его лицо. Край черного плаща взметнулся перед его глазами.

– Ага! Это ты?! – вскрикнул Иван и ринулся вдогонку за гостем.

Они оба выбежали во двор. Иван видел, как на ветру, подобно парусу на воздушных волнах, вздувается черный плащ. От колдуна вдруг блеснуло золотом! И от этого сверкания на мгновение ослеп Иван.

– Стой! – закричал Иван, потрясая в воздухе кулаками.

Он перебежал дорогу и проник в лес. Но еще несколько раз мелькнула между стволов таинственная накидка, еще раз-другой задрожали кусты волчьих ягод. Потом что-то вдали загрохотало и зашумело, кто-то застонал, будто рухнуло прогнившее дерево, придавив своим толстым стволом кого-то… И скрылся из глаз Ивана черный плащ.

Глава 5

– Да, Иван Борисович, скажите, в какой еще литературе, кроме русской, уделялось столь большое внимание психически больным и сумасшедшим домам? Я бы могла это понять, если бы Россия была передовой страной в области психиатрии, но ведь этого никогда не было, физиолога Павлова в расчет брать не будем. Вы только взгляните, что происходит: кто из русских писателей не воздавал должное нашему брату-психиатру и нашим пациентам? У Пушкина бедный друг Евгений в «Медном всаднике» – теряет рассудок.

У Достоевского князь Мышкин – появляется в романе сразу после лечения своего идиотизма, а в конце – опять попадает на лечение. У Чехова – знаменитая «Палата номер шесть». Кстати, в той нашей Шестой палате кровать так и не починили до сих пор, форменное безобразие… На чем я закончила? Ах, да.