Охватить всё. Поиск

Жизнь, в прямом смысле, шла в разнос, вовлекая в свою орбиту все новых обитателей обывательского островка, насыщая все пространство новыми энергиями. Деревня будто просыпалась, внутренне даже радуясь происходящему безумию. Мужики вдруг начинали видеть в женах не просто самок, а даже женщин и оказывалось, что эти женщины имеют что-то еще, кроме того, что имеет и умеет обыкновенная самка.

Самки же начинали вспоминать, что они не только особи женского пола, но и женщины, что жизнь не замыкается только семьей, а есть еще и другие прелести жизни, что на небе есть луна и звезды, есть романтика, авантюризм и наполнение жизни, и оно весьма разнообразно, даже если это и купание в голом виде в лунную ночь.

Конечно, сразу же находились и такие, которые начинали яростно защищать свое обывательское существование, как лягушки защищают свое болото.

Жизнь в маленькой деревне была шаблонной, и деление шло по родам и фамилиям, но и эти фамилии были определены не сейчас, а в прошлом далеком или близком, в заслугах или недостатках.

Иными словами, казалось, что молодые люди не имели своего лица, настоящее звучало эхом отцов и дедов, их достоинствами и недостатками, жизнь и характер которых определила еще та далекая революция, коллективизация и война.

Этот уклад жизни никто не нарушал и не потому, что никто не желал, а… от греха подальше. Поэтому любой всплеск в эту рутину устоя воспринимался, как посягательство на незыблемость нравственности и морали.

Разумеется, не все были таковыми, но никто и никогда не показывал своего внутреннего состояния, дабы не прослыть безнравственным и убогим. Были в этом укладе и минусы и плюсы, но эти минусы и плюсы не выходили за рамки сложившихся незыблемых традиций, они так же были определены, как допустимые… какой то незримой системой. И если кто-то набирался наглости перешагнуть эти рамки хоть в положительном, хоть в отрицательном направлении, становился, по определению, изгоем и дураком по которому «„тюрьма плачет“».

Елисей не боялся нарушать эти границы дозволенного, даже нарушал их с какими-то вызовом, отвечая всем, когда ему говорили, что по нему тюрьма плачет: «„пусть плачет, главное, чтобы я смеялся и“»… но что и, он не определял.

Нарушать эти законы незыблемости он начал еще в детстве и не потому, что он так плох, а наоборот, был развит не по уровню обывательского болота.