Колыбельная для деревни

Перед Еленой стоял высокий, плечистый мужик. В смоляных волосах искрами проблескивала седина, а глаза… Елена то ли взлетела в майское небо, то ли утонула в синей бездне. А, когда он случайно коснулся её руки, она совсем пропала. Нежность большой мозолистой руки разрядом ударила в сердце, и оно, удивившись, совсем сбилось с привычного ритма. Замирало, трепетало, ухалось вниз, возвращалось на место и выбивало морзянкой: «Прижмись к нему так, чтобы я услышало стук его сердца, дай услышать, если не сделаешь этого – умру.

Умру от одиночества».

Уже к вечеру вся деревня обсуждала новость, привезённую бабами с дневной дойки: «Мы-то подоили, разъехались все, а Лёнька-тюремщик с Ленкой так и остались стоять. Как прилипли друг к дружке. Чё, уж, там промежду ними дальше было, не знаем». Те, кто не ездил на дойку, были смелее в предположениях: «Известно, чё… тот – с тюрьмы только вышел, изголодался, а эта – известная шалава. И дитё у неё нагульное, и сколько уж мужиков перебрала. Пробу ставить некуда».

Светка устроила Лёньке громкий, на всю деревню, скандал: «Или я, или эта потаскуха». У неё к Елене был свой счёт. Как-то, когда она ещё работала на ферме дояркой, а Елена – зоотехником, та поймала её с двумя большими сумками комбикорма. Баловали этим многие, попадались не все. Но, попавшихся на воровстве, наказывали по всей строгости, чтобы другим неповадно было. Незадолго перед Светкиным конфузом, на два года посадили скотника – с мешком ворованного комбикорма налетел на управляющего и загремел… на два года.

Тюрьмы Светка боялась больше, чем сумы. Хватит на их семью одного сидельца.

Тогда у Елены не хватило духа доложить о несостоявшейся краже управляющему – Светка почти в ногах у неё валялась, плакала, горилась, клялась, что, больше ни в жизнь чужого не возьмёт.

Елена умолчала, а Светка за унижение на всю жизнь затаила злобу. И, теперь, выходит, эта проститутка, да к ней – в снохи. Светка так и сказала брату: « Только через мой труп».

Лёнька ссориться с сестрой не стал.

Она, единственный родной человек, кто у него остался. Десять лет поддерживала, как могла. Письма писала, посылки присылала, на свидания приезжала.

Он просто взял пожитки и ушёл жить в свой дом – за лето подремонтирует, там дел не так уж много. А с кем ему жить, он даже с сестрой советоваться не будет.

В доме Елены громкого скандала не было. Дом затопили слёзы матери:

– Лена, одумайся, что же ты нас позоришь.