Коля, покажи Ленина!

– Вот что, молодой человек, после этой блокады, мы пропишем тебе пока укольчики пенициллина по четыре раза в день, норсульфазольчик в вену, и кое-какие таблетки. Подлечим, как новый будешь! Ещё не раз жениться можно. Баба есть, небось?

Висковский согласно кивнул головой, не думая над вопросом.

– Одна?

Олег снова машинально кивнул.

– Ничего, не расстраивайся. И с одной можно, если нужно…

Больной опять согласительно закивал, как школьник перед добросовестным учителем.

– Ты только против ветра струю не пускай, а то снова корень застудишь.

Иди к сестре на пост, она тебя в палату поместит, – Доктор легонько вытолкал согласного пациента за дверь кабинета.

Немного повеселев, Олег подошёл к столу, за которым сидели две, совсем ещё юные девочки и что-то весело щебетали. Олег молчаливо присел рядом.

Девочки уставились на него вопросительно.

– Больной, здесь сидеть нельзя! – сказали обе сразу в один голос.

– Да мне не сидеть, мне лежать надо, – он назвал свою фамилию.

Одна из девушек посмотрела в бумаги, лежащие на столе, и показала номер его палаты.

Висковский, шлёпая по кафелю огромными жестяными больничными тапочками, одетыми на босу ногу, потащился в свою палату под номером восемь. Его снова стал скручивать озноб, и заломило голову.

Дойдя до палаты, он упал на свободную жёсткую железную койку, вместо пружин у которой, видимо, были натянуты стальные тросы.

Кое-как замотавшись в простынь, Олег впал в полусон-полузабытьё.

Жёлтая волна поднялась со всех сторон, и, швыряя на отмелях, понесла и закружила его по течению.

Он то и дело уходил с головой в эту жёлтую воду, задыхался, барахтался в ней, выныривал и снова уходил на дно.

Дыша тяжело и часто, он очнулся от незнакомых голосов. Кто-то называл его по фамилии. Не удивившись, что его фамилия кому-то знакома, Висковский открыв глаза, увидел возле своей койки невысокого худого человека в широком байковом халате сине-серого цвета с тесёмочной опояской. Человек был того неопределённого возраста, когда можно было дать с одинаковым успехом и шестьдесят и восемьдесят лет.

– Висковский, вставай ужинать, а то каша стынет! – то ли проговорил, то ли пропел человек, весело и добро улыбаясь. Олег помотал отрицательно головой. Представление о пище вызвало у него противное головокружение.

– Ну, так – тогда так… я тебе черпачок-другой сюда принесу, больно сегодня каша хороша из гречки. Это тебе не «кирза» какая-нибудь ячневая говоруха.