Не отрекаются, любя (сборник)

У нее и в детстве-то с языка не сходило «я сама». А блестяще окончив московский иняз (английский, французский и итальянский), Анна сразу стала строить жизнь в соответствии с собственными представлениями. Работодатели приглашали ее наперебой. Объездив за несколько лет всю Европу, Анна со своим Полем (вообще-то он был Паша, но в соответствии с известной поговоркой «в Риме будь как римлянин» предпочитал французскую версию своего имени) поселились близ Парижа.

Лера зачем-то погладила холодное, как улыбка Анны, стекло.

Она не виделась со старшей дочерью уже… сколько же? Так и не вспомнишь. Тридцатилетие Анна точно отмечала сама по себе. Если вообще отмечала. Отрезанный ломоть. Это вон Юлька про сестру чуть не все знает, созваниваются они регулярно. Ох, не уехала бы и эта туда же… Впрочем, пока ее вроде бы все устраивает.

Вот странно даже, подумала Лера: она и боится, что младшая упорхнет из дома так же, как Анна, и одновременно словно бы хочет этого. Юлька иногда ужасно раздражала – своим бесконечным эгоизмом, привычкой сваливать все домашние дела на мать, своим легкомыслием, а главное – своей ужасающей, недосягаемой молодостью.

Рядом с этой юностью Лера иногда начинала себя чувствовать бесконечно старой, почти уродливой…

А впрочем…

Она бросила еще один взгляд в зеркало – а что? Очень даже ничего! Волосы – так и вообще, вон Катя-парикмахерша каждый раз комплиментами осыпает. Пышные, густые, не у каждой девушки такие. А при изумительном пепельном цвете (свой, не какая-то там краска!) можно и седину не закрашивать.

Да и сколько там той седины-то – кот наплакал.

Где, кстати, кот-то? Небось уже на кухонном столе восседает в ожидании завтрака. И не отучишь ведь. При том, что умный – как три собаки. Но упрямый – ужас. Зато забот – вдесятеро меньше, чем с собакой. Накормить да лоток поменять. Именно эти соображения руководили Лерой, когда перед двадцатилетием Юля замучила ее просьбами – давай собаку заведем. Ясно же было, что на ежедневное выгуливание питомца у дочери ни за что не хватит терпения, а брать на себя еще и эту обузу не хотелось совершенно.

Вот и выбрала подарок – трехмесячного сфинкса Пинка. Хотя Пинком назвала его уже Юля: кожа у абсолютно лысого, как и полагается сфинксу, «подарка» была розовая, как у поросенка. Спать он сразу приноровился под боком у Леры, но поутру рысью несся на кухню – завтракать.

Ну точно. Уже сидит, как египетская статуэтка, и ждет – чтобы, боже упаси, не забыли покормить.