Нокла и Горизонт

Это был наш с Алеутом смертный грех. Отпустили Цапфу одного в белое. Цапфу, который и в Турмалине в трех соснах путался, Цапфу, который ничего тяжелее шариковой ручки в руках не держал.

Повара звали Гудвин. После разгрузки мы ровно четыре часа кололи дрова для столовской кочегарки, за что Гудвин нас в финале накормил. Глядя на то, как я и Алеут глотаем кашу, селедку и хлеб, он произнес,

– Трамбуйте, духи, трамбуйте. Может поможет…

Синей ночью снег в Нокле фиолетовый и волки за спиной воют. Пошатываясь (чот устали), мы с Алеутом добрались до барака, рядом с которым мурчал в холостую наш ЗИЛ.

Большой градусник на крыльце упорно показывал —42. Никто нам не сказал где спать, и мы тупо вошли через маленькие сени в казарму.

Да. Это была казарма. Длинное помещение с железными кроватями. А у входа под лампочкой стоял грязный, мокрый Цапфа и вытаращив глаза смотрел прямо перед собой. Два больших одинаковых синяка, как очки. Такое бывает от точного удара в верхнюю часть переносицы. Цапфа нас не узнал.

Шарахался и вжимался в стену, как животное. И молчал.

Попытки растормошить его пресек валенок вылетевший из темноты и очень спокойный, убедительный голос:

– Кто первый вякнет, будет спать снаружи.

Позже, мы узнали, что Цапфа совершил невозможное. Нашел на незнакомой местности заметенные снегом цистерны с ГСМ (горюче-смазочными материалами). И добросовестно, побеждая себя на излете каждого рейса, натаскал мятым ведром полный бак зеленому ЗИЛу.

Только огромных стальных бочек там было две.

А ни его замечательная интеллигентная мама, ни кто другой, не успели Цапфе разъяснить разницу между бензином и соляркой. Солярка, пусть и разведенная для морозостойкости керосином, все одно заглушила единственный «не трактор» Ноклы. Когда маленький синий водитель разобрался что к чему, он впал в амок (патологическую нестабильность).

А это, для натур определенного типа, заразительно. Цапфу сломали резвящиеся шакалы. Наш Цапфа ушел в свою слепящую вечность, а в Нокле осталось животное бессловесное тело.

Преданный раб двух тем – страха и голода. Стройбат нарек его Синеглазкой за регулярно подновляемые фиолетовые фонари.

Я счастлив жестокой обидою,

И в жизни похожей на сон,

Я каждому тайно завидую

И в каждого тайно влюблен.

Цапфу убили весной на помойке за столовой и я еще о том расскажу. Теперь, когда не различить уже, где кончается моя борода, а где начинаются седые мхи Ноклы, я понимаю – Цапфа и не жил никогда.