Дежурные по стране

– Хэ, прямо панибратство какое-то развели, – соорудив на лице гримасу самодовольства, осмелился нарушить молчание рыжеволосый студент из молодых.

– Как думаешь, Семен, – доживёт ли этот зашкаливший борзометр до зимней сессии? – спокойно спросил студент третьего курса Вадим Горчичников у своего товарища.

– Дожить-то доживёт, а вот пережить – не переживёт, – прозвучал ответ.

Но молодой студент, похоже, не собирался успокаиваться:

– Я говорю – панибратство какое-то развели.

Вадим Горчичников протяжно зевнул и со скучающим видом заметил:

– К этому невоспитанному олуху, господа, прошу отныне применять прошедшее время… Родился, вырос, с горем пополам окончил школу, поступил в институт, отчислен… Кстати, Пузырь с Митрохой что-то больно спокойно себя ведут.

Помнится, было время, когда зарвавшийся «лимон» огребался и за меньшее.

– Так они теперь это – дипломированные специалисты, – сказал Семён. – Несерьёзно им со всякой полуграмотной шелупонью связываться.

Тем временем Пузырь и Митроха, вдоволь наговорившись со своими теперь уже бывшими преподавателями, зашли в беседку, сели на скамейку, колким взглядом обвели ребят, которых мы на первых страницах представили читателю, и завели такой разговор.

– Не правда ли, Пузырь, что перевёлся ныне студент? Ни петь, ни рисовать, ни на дуде сыграть, – начал Митроха.

– Правда, чистая правда, дружище, – ответил Пузырь, снял шляпу, достал из кармана пиджака папиросы «Беломорканал», закинул ногу на ногу и закурил.

– С прискорбием должен тебе заметить, что и людей-то не осталось, – ехидно заявил Митроха и расплылся в улыбке.

 – Не люди – гуппёшки аквариумные. Вона – от тополей и то больше проку. Те хоть кислород выделяют.

– Конечно, не хотелось бы выражаться в присутствии достопочтенных «лимонов», но выделительная система человека по-прежнему выдаёт…

– Гнусь. Ты ведь хотел сказать гнусь, Пузырь?

– Ой ли, ой ли, дружище. Вещи давно напрашиваются на то, чтобы мы стали называть их своими именами… Знаешь, на ум почему-то пришла история о нашем с тобой товарище.

Надеюсь, в кладовых твоей памяти сохранилась история о Хоботяре?

– Да-а-а, – протянул Митроха. – Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Хоботяре.

– Озвучить ли её, мой друг? Уместно ли сейчас?

– О, да! Самое время, самое время, – утвердительно закивал головой Митроха. – Но только коротко, предельно сжато, иначе лопнешь от напруги, и в подлунном мире станет одним замечательным человеком меньше.