Ломка

Три ночи подряд она не отходила от своего Ванюши. Целовала его, орошала слезами; материнский ум до последнего отказывался поверить в то, что ее ласковый и работящий мальчик, которого она кормила грудью, отводила за крохотную ручонку в первый класс, провожала в армию, лежит недвижим в деревянном, обитом красной материей гробу – и никогда, никогда больше не встанет, не пройдется по улице, не попросит у нее совета по какому-нибудь пустяковому вопросу, никогда не подарит ей внуков.

– Баба, до чего докатилась страна?! Люди гибнут! Гибнут люди, баба! Выпивка стала смыслом жизни для многих, если не для всех!

– Ее всегда пили, сынок.

Спокон веку, – грустно заметила бабушка.

– Плевать мне на то, что было, – с негодованием сказал Андрей. – Я сейчас живу и не надо мне говорить, что так было всегда. Можно понять, когда ее пьют по великим праздникам для увеселения, но когда ее пьют потому, что пьют; потому, что устали, заболели дети, кончились деньги, попал в тюрьму сын, не понимает жена. Это кому-нибудь выгодно? Этой страшной жидкостью можно заглушить все: веру в себя, отечество, в лучшую жизнь и свободу.

– Люди сами виноваты.

– Нет. Это, баба, система, – замотав головой, обрубил Андрей. – Она не тело губит, а душу.

– Странный ты, Андрюшка. Сущий инопланетянин.

– Да, да. Хочешь, чтобы народ замолчал, отупел, стал легко управляем и терпел – дай ему водку и забери просвещение. Тогда он будет топить свое горе в вине и обвинять во всём ближайшее окружение, но у него и мысли не возникнет, что это дьявольская система, которую нам навязали и тут же прикрылись ею со словами: «Народ ни на что не способен.

Он ленив, тупоумен, поэтому мы ему ничего не дадим. Пусть сначала изменится». А люди не изменятся, тем более в деревне.

– Андрюшенька, а как же Ельцин? Тот тоже пил, а он оттуда, – сказала бабушка, уперев палец в небо.

– Не надо о десятилетнем национальном позоре.

– А куда от него, позора этого, денешься? Ничего у нас нет, а позор есть. На всех общий.

12

Ваню хоронили на деревенском кладбище всем селом.

Вереница машин растянулась на сотни метров. Ко дню похорон у матери не осталось слез. Когда в гроб готовились забивать гвозди, она упала на грудь сына и рвала на себе волосы, сетуя на горькую судьбу за то, что не дала ей пережить родное дитя. Лишь первые комки земли упали в могилу, зарыдал отец. Крупные мужские слезы выкатились из глаз, больше не стесняясь людей.

Андрей присутствовал на похоронах.